АНАТОЛИЙ ИЛЬЯХОВ
                                ЦАРЬ  ОЙКУМЕНЫ*   
  
          ИСТОРИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ДРАМА ИЗ ЖИЗНИ АЛЕКСАНДРА МАКЕДОНСКОГО   

«Если кто изумится, почему мне пришло в голову писать об Александре, 
когда столько людей писало о нем, пусть сначала перечтет все их писания, 
потом познакомится с моим, и пусть тогда себе удивляется…» 
                Арриан Флавий (I  в.), рим. историк, философ 

                                                
                                                            
                                                      ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 
                                  РОДИТЕЛЕЙ НЕ ВЫБИРАЮТ 
                                           ИСТОРИЯ БРАКА ФИЛИППА МАКЕДОНСКОГО И ОЛИМПИАДЫ ЭПИРСКОЙ

«Никогда еще Европа не знала такого мужа, 
каким был   Филипп, сын Аминты!» 
      Феопомп (IV в. до н.э.), философ 

          Глава I
                                       ВЕНОК НА ЭМБОЛИИ*
 
ХАЛКИДИКА* (356 г. до н.э.)
Царь Филипп, крепко сложенный молодой мужчина с округлым обветренным лицом, сильно гневался, вот только не знал, на кого. Его мужественные воины не ведают усталости, командиры умелые и решительные, а македонское войско стоит под высокими стенами Потидеи* уже два месяца. Царю докладывали: осаждённые голодают, вода в городских цистах* почти исчерпана – источник, что подавал воду в город, перекрыт македонянами… Тогда откуда у потидейцев столько веры, чтобы сражаться с таким ожесточением? Филипп предлагал им дружбу, объяснял благие, едва ли не добрые намерения Македонии овладеть городом всего-то из желания оградить потидейцев от претензий афинян и фракийских царей. Но упрямые и недоверчивые не отдают ему ключи от городских ворот!
Удивительный народ, потидейцы, как, впрочем, остальные представители славного эллинского племени: по сути, все мирные граждане - крестьяне, пастухи, торговцы да ремесленники, - искусством войны не так владеющие, как македонские воины! Страху давно надлежит поселиться в их смертных душах, а Потидея до сих пор не в руках македонского царя, имя которого во всей Греции уже на слуху... Загадочна эллинская душа, если даже Филипп, в легендарных предках которого значится божественный Геракл, не может в ней разобраться!  
У стен Потидеи происходит тот самый случай, когда сила духа войска македонского явно превосходит моральное состояние защитников города. Но даже в угнетении потидейцы ухитряются совершать героические действия: обычно в неблагоприятный момент, когда македоняне отдыхают, утомившись от бесцельного выжидания смертельной битвы, внезапно открываются ворота, и наружу выскакивают группы резвых всадников (откуда они только берут фураж для своих коней?). С пугающим шумом и гиком, подбадривая себя и товарищей воинственными воплями, они рассеиваются по полю, безнаказанно убивая и раня чужих воинов, привнося в стан неразбериху, а порой, и панику. Когда же с некоторым опозданием в ответ устремляются македонские всадники, храбрецы также быстро исчезают, почти без потерь. А в этот момент с городских стен наблюдает много народу, будто внизу происходит веселое театральное зрелище. Они оживленно обсуждают молодецкую операцию, подают веселые реплики и, судя по всему, не собираются горевать, словно не было тяжких дней осады.
Подобные вылазки потидейцев нельзя оправдать здравым смыслом, они, скорее, от отчаянья. Но, как бывает на затяжной войне, из нескольких успешных операций, небольших удач, можно сложить громкую победу. Доблестью потидейцы владеют, это Филипп понимал, доблести должна противостоять такая же доблесть, а не пустое слово! Но как заставить врага выйти из города, чтобы сразиться с ним в открытую, и победить? А если взять мощным штурмом эти надоевшие и пока неприступные городские стены? Никто из греческих полководцев не добивался успеха подобным образом! Выходит, Филипп будет первым? Это обнадеживает и радует! Но нужны ещё другие пути к желанной цели, стратагемы* и прочие хитрости, до которых нужно дойти своим умом… 
                              ***
Этот день Филипп пробыл у Потидеи до вечерних сумерек, пытаясь обнаружить слабые места в неприступных, казалось бы, стенах осажденного города. Цепкий взгляд находил нужные прорехи в сооружении, и это обнадеживало - конечно, если применить мощные осадные машины. Царь стал свидетелем, как состоялась дерзкая вылазка потидейских конников, но на этот раз македоняне пребывали настороже: из засады, что притаилась за ближайшим  холмом, на перехват выскочило конное подразделение, гиппархия. Пришлось потидейским смельчакам, во избежание пленения, спешно разворачивать коней, спасться бегством. Македоняне, вот-вот, настигали, но городские ворота успели впустить своих и вовремя закрыться. «На хвосте» у неприятеля, как предполагал Филипп, ворваться в город не удалось! Подумалось: ещё один день за потидейцами! Сдавать город они не собирались, а у царя есть сообщение, что из Афин в помощь потидейцам спешит довольно большой отряд наемников. Выходило, время работает против Филиппа и Македонии … 
Настроение у царя испортилось окончательно, и он в окружении телохранителей аргираспидов*, спешно понукая рослого коня, направился к лагерю, что разместился на некотором отдалении от места главных событий. 
Притомившегося боевого коня принял слуга, отвел кормиться и отдыхать. Филипп, не менее уставший, злой, со следами грязи на грудной бронзовой кирасе, быстрым шагом направился к возвышению, где стояла царская охрана с факелами. Здесь  была его походная «палатка», хотя она выглядела вместительным шатром или даже павильоном. 
Походный приют царя Македонии представляя собой полотняное укрытие, что опиралось на двенадцать высоких опор, исполненных из цельных стволов знаменитой македонской пинии*. Если было жарко, полог снизу подбирался, и тогда внутри наблюдалось заметное движение свежего воздуха. И в прохладное время Филипп не чувствовал неудобств – сказывалось физическое воспитание с детства, отчего он умышленно избегал теплых одежд и мягкой постели. На раскладной кровати с тонким шерстяным матрасом коротал ночи, не ворочаясь от неудобств, когда выпадало, днем переводил дух между сражениями. 
Под сенью шатра царь принимал послов чужеземных государств и дружественных городов, обдумывал и подписывал важные законы и межгосударственные договоры, собирал Совет военачальников; отсюда управлял собственным царством, вершил гражданские дела. Здесь в одиночестве утолял голод или устраивал дипломатические застолья и буйные пирушки с друзьями-военачальниками. А  иной раз, приглашал сюда актеров с представлениями или циркачей-гимнастов, организовывал музыкальные и поэтические состязания, хотя особым вниманием выделял атлетов, устраивая агоны* на радость войску. Он вспоминал о своём дворце в Пелле, где его ожидала молодая супруга, к тому же беременная наследником, когда заканчивалась походная жизнь – победой над очередным врагом или, увы, отступлением. По этой причине он жил сегодняшним днём, насущными проблемами, не делая различия – мирное было время или война, - отчего каждодневная придворная жизнь происходила своим чередом даже под сенью шатра… 

Освободившись от доспехов и пропотевшей одежды, Филипп подставил руки под струю воды из бронзового кувшина-прохуса, что держал слуга; наскоро умылся, надел свежий хитон*, в котором обычно пребывал, когда желал быть один. Сейчас никто, даже самые близкие советники и гетайры*, не отважились бы потревожить его покой. Знали, что он не в настроении… Пусть остынет!

Филипп прилег на постель. Закрыл глаза, чтобы успокоиться в мыслях, но упрямая память выталкивала наружу только плохие образы, будто гнилой мусор в речном водовороте. Устав бороться, он мысленно обратился к Зевсу: «О Всевысочайший, Мечущий огненные стрелы в богов и людей, в огнеблеске громом колеблющий землю и убивающий врагов своих, - чем я тебе прогневил?» Прислушался: вдруг будет какой знак… Но небо хранило молчание, не обнаруживая своего мнения по отношению к событиям на земле. Видимо, рыжебородый и огненоглазый Элелей, яростный бог войны македонян, не смог пока убедить царя божественного Олимпа, чтобы тот оказал содействие молодому царю Филиппу... 

Ну, что ж! Сегодняшний день оказался похожим на все предыдущие со дня осады Потидеи, потому что не произошло главного события, чего с нетерпением жаждало всё македонское войско - не было генерального сражения. Противник трусливо запер себя за стенами и выжидает лучших для него времен. Тогда, если нет сражения, – нет и результата! А нет результата – убедительной победы над потидейцами - нет хорошего настроения! Что же делать? Надо, чтобы хорошее настроение обязательно появилось! С этими мыслями Филипп, наконец, стряхнул с себя день прошедший и позвал слугу. 
Через два часа в шатер стали сходиться войсковые хилиархи, командующие хилиархиями – подразделениями в тысячу воинов, и ближайшие советники, без которых царь не проводил ни одного заседания военного Совета. Каждый заходил, не хмуря своими проблемами лоб, поскольку их уже оповестили, по какой причине они в этот поздний час оказались здесь. С порога, дружески улыбаясь, в предвкушении беззаботного застолья, бодро приветствовали: «Хайре, царь!», - будто давно не виделись с ним. Так повелось с тех пор, как Филипп воссел на македонский престол. Этим он сразу дал понять, что царская власть сильна победами над врагами Македонии, которые вершатся боевыми командирами, военной элитой. По этой причине между ними возможны близкие, дружеские и доверительные отношения: Филипп им царь и полководец – на поле сражения, а в остальное время – верный товарищ! По крайней мере, многие из придворного окружения именно таким воспринимали молодого царя Филиппа, не пытаясь глубже разбираться в его истинных замыслах и поступках. 
В шатер явились два десятка - старые, пожилые и молодые мужчины, - кто был сегодня у Потидеи и кто неотлучно находился с царем в прошлых походах и сражениях, добивался побед во имя величия гордой страны Македония. Царские слуги выставили на лавки бронзовые тазы – помыть руки, а чтобы освежить лицо, лили воду из прохусов – бронзовых кувшинов; подавали сухие тряпицы - обтереться. И тогда стало понятно, что царь намерен проводить Совет в застолье, как не раз прежде делалось.  В подтверждение догадки – чудесные запахи, источающиеся от блюд, что приносились вереницей слуг. 
Внимание привлекла широкая и толстая столешница, опирающаяся на мощные четыре опоры – резные львиные лапы. Без этого привычного глазу дубового стола «царская палатка» показалась бы осиротевшей - за ним царь работал с важными государственными документами, горячо спорили военачальники и мудро рассуждали советники. Стол был единственным свидетелем и соучастником тайных переговоров Филиппа с иноземными послами. Но при всём этом главное его предназначение оставалось прежним – изобильное застолье! С этой целью он сейчас стоял по центру на ковре песочного цвета, и на нём теснилась пиршественная посуда из благородных металлов и бронзы вперемежку с изящной керамикой - кратеры и килики. На низких блюдах-патерах груды жареного мяса, один вид которого заставлял стонать изголодавшиеся мужские желудки; поверх - пучки свежей зелени, аппетитных трав, овощи. Перепела, куропатки, голуби, дрозды, источавшие дразнящие запахи, - сегодняшняя добыча войсковых охотников; домашние куры, гуси, утки в походах не предпочитались, поскольку существовало поверье, будто врожденная птичья трусливость может некстати перейти к воину. Нашлось место головкам козьего и овечьего сыра, фруктам и печенью: война – войной, а царские повара знали, что у царя и его приближенных отменные аппетиты! 
Все в ожидании приглашения негромко переговаривались, переминаясь с ноги на ногу. Поглядывая на царя, угадывая его настроение. А он, восседая на троносе*, с молчаливой задумчивостью наблюдал, словно испытывал их терпение. 
- Друзья мои! – наконец отозвался Филипп. – У нас нет оснований портить себе настроение, оставшись голодными. У нас всё хорошо, если потидейцы сидят взаперти, как зайцы в силках! Пусть они едят свою морковку, а мы здесь испробуем, что приготовили наши знатные повара. Располагайтесь, где - кому и как удобно, и приступайте! – с этим словами царь плеснул на алтарь вина из своей чаши, что означало либацию, или возлияние богу пиршественного застолья Дионису. Приглашенные неспешно разместились, негласно придерживаясь возраста каждого, старшинства в должности или придворного ранга - на ложе, полудиванах - диффах или складных стульях – клисмосах. Но кто устроился ближе к царю, был на тот момент нужнее ему, «приближеннее». А, с другой стороны, на подобных застольях, считавшихся дружескими пирушками, всем разрешалось «не замечать», что они в гостях у царя. Поэтому, оживленно обмениваясь впечатлениями о минувшем дне, проголодавшиеся мужчины решительно подступились к столу, как дома. 
Поначалу молча пробовали закуски, не нарушая общего порядка, , когда тоскующие призывы голодных желудков превыше занимательных бесед. А когда подоспело первое ощущение сытости, и неприятности дня отошли на второй план, в шатре сразу стало шумно; посыпались незлые шуточки, задиристые колкости боевых командиров, оттаявших заскорузлыми сердцами на время самого любимого занятия, не считая войны – дружеской попойки. Насмешки никого близко не тревожили, ибо каждый знал, что любому поношению противостоит крепкий духом человек; иное дело, если человек слаб и ничтожен – насмешки не только задевают его, но доводят подчас до гибели. Вон, Сократ - на издевательства Аристофана в комедии на свою личность отвечал смехом, и даже сам, будучи зрителем в театре, раскланивался, чтобы его увидели вживую; а оратор Полиагр, афинянин, по тем же причинам повесился! 
Среди блюд, которые скоро сменялись на столе, сотрапезники не забывали богов и царя: к первым обращались с гимнами, к Филиппу – с восхвалениями; припоминали также погибших воинов, кто уже отбыл в Элизей* с медной монеткой на потухших глазах. Пели эпиникии – победные песни храбрых македонских воинов.
Филипп почти ничего не ел. Желание испробовать что-либо из выставленных блюд не приспевало, зато его мучила жажда, которую он утолял вином, словно усталый путник, припавший, наконец, к освежающему источнику. Он невесомого охмеления, освобождающего душу от забот, а тело - от напряжения, не наступало. Невозмутимый архитриклин, личный виночерпий царя, наблюдал из-за спины, чтобы его ритон, сосуд из рога горного козла, наполнялся вовремя. Наконец, Филипп почувствовал столь желанное состояние, когда «черная кровь Диониса*» дала о себе знать и потребовала иной радости - праздника для желудка. 
Появился слуга, держащий на вытянутых руках деревянный поднос с грудами отварной баранины, любимой царем; резко заблагоухали травные приправы. Закуской шли баклажаны, обжаренные в кипящем масле, с едким чесночным соусом. Ловя дразнящие ароматы, Филипп оживился, задвигал хищными ноздрями; взял большой кусок и, обнажая крупные зубы, стал шумно, сочно поедать. Первые куски глотал почти не разжевывая, как поступил бы царь зверей - лев. 
После череды блюд, здравиц и обильного потребления вина у всех участников застолья наступило состояние отрешения от всех забот, какое посещает единомышленников, не взирая но то, царь ты или один из его друзей. Такова была правда, поскольку большинство присутствующих приходились Филиппу не только сверстниками, но и товарищами по юности. Царь не препятствовал проявлению их чувств, потому что в такие моменты иногда сам забывал о своем верховенствующем среди них положении. Таков был досуг знатного македонянина, отважного воина, беззаветного преданного Отечеству, - и ничего с этим не поделаешь! Если для эллина материковой части Греции идеальный досуг представлялся возможностью проводить время в гимнастических залах, атлетических состязаниях или посещениях театральных спектаклей и философских беседах на симпосиях*, где, кроме как желудку, достаточно уделялось внимания работе мозга, то природа македонянина отрешила его от подобных развлечений. Досуг для него – это война и всевозможные пирушки, по поводу и без повода. Если эллин воевал, чтобы обеспечить себя и свою семью надежным существованием, доходами, имуществом и рабами, и чтобы дальше продолжать, таким образом, свой досуг, то македонянин с детства готовился стать защитником собственной свободы, не думая о материальном благополучии, ожесточая сердце ненавистью к врагу, если враг мешал ему это осуществлять. Отсюда у всех македонян, не исключая царей, проявилась приверженность к чревоугодию, если не сказать, к неслыханное обжорство, и вину, что породило их восприятие среди эллинов как «варварского племени»… 
Наступил момент, когда голоса в царском шатре слились в неразборчивый гул, настолько присутствующие были увлечены застольем. А Филипп, наоборот, распорядившись энопту, надсмотрщику за вином, чтобы глядел в оба, неожиданно вернулся мыслями к Потидее. Крутой лоб пересекла глубокая морщина, к переносице: подумалось, что, вероятно, боги Олимпа подавали ему знаки, а он их просто не заметил... Да, ему перед тем во сне привиделось, будто ел он мясо; но почему-то настолько соленое, что  даже с утра ощущал сей привкус, словно наяву. А это могло  означать одно - промедление в его делах, потому что соленое мясо дольше сохранятся, чем без соли... Потом с утра ещё заметил на кустарнике паука, который спешно покидал свои охотничьи угодья - паутину, посеребренную мельчайшими капельками ранней росы, - чтобы спрятаться. Чем не знак! 
Загорелое лицо царя с порослью черной бороды, придающей ему дополнительную мужественность, напряглось. Он посмотрел на своё кольцо на большом пальце правой руки, где красовался крупный камень густого синего цвета. Финикийский* ювелир, продавший ему кольцо три года назад в Пелле, назвал его сапфейросом, рассказывал о том, что ждет владельца такого редчайшего камня. Величайшие победы! На это указывали три пересекающиеся в глубине линии, связывающие с тремя великими силами – Верой, Надеждой и Божественной Судьбой. Вот почему сапфейросы любят боги, а Зевс носит его в своей диадеме… Но в таком случае, почему нет успеха с Потидеей? 
Когда-то жители Пелопоннеса, коринфяне, пришли во Флегру*, отняли у фракийцев земли, обустроив свою колонию - Потидею. Позже афиняне, обнаружив важное стратегическое положение нового поселения, изгнали первопоселенцев -  хитростью и подкупом, - переселив сюда свою бедноту, мешавшую жить олигархам. С тех пор Афины отсюда, сами не воюя, поощряют племена фракийцев на враждебные действия против Македонии, видя в её ослаблении гарантии своему влиянию на севере Греции. Нет, Филипп обязательно одолеет потидейцев, а через перешеек прикажет прорыть судоходный канал, чтобы македонским кораблям сократить путь, не плавать вокруг полуострова лишние шестьсот стадий*! 
Был ещё повод, требующий от македонского царя обязательного покорения Потидеи. Есть легенда, будто в этих местах в глубокой древности обитали гиганты, с которыми сражался Геракл, возвращаясь из Трои. Они кидали в героя огромные скалы, а они их всё равно осилил, многих убил или изгнал прочь. Сохранились ужасные следы тех событий - по равнине в беспорядке разбросаны каменные глыбы, куски, спекшиеся от чудовищного огня, отвратительно пахнущие серой. Это запах гниющих тел поверженных Гераклом врагов! Филипп должен повторить подвиг своего легендарного предка Геракла: отберет у Афин не только Потидею, но выгонит их из всей Халкидики… 
  Наблюдая за колеблющимся пламенем лихниона, светильника, царь погрузился в раздумья, не мешая в то же время своим гостям пиршество. И они не тревожили его своими разговорами и вопросами; им хватало общения между собой.  
Огонь в настольном масляном светильнике дернулся, взметнувшись дымной прядью вверх. В шатре на миг просветлело, вернув Филиппа к действительности. Нежданная весть?! 
И действительно, вскоре за пологом входа в шатер послышался легкий шум, окрик охраны. Вошел воин, явно с дороги - усталое лицо и одежда, кожаные доспехи в подтеках от дорожной пыли и грязи.  В руках копьё-эмболий, на конце которого был прикреплен оливовый венок. При виде гонца – это был царский гонец – гомон в шатре прервался. Вошедший, увидев царя, в приветствии прикоснулся ладонью к своей груди. Филипп молчал, лишь встревоженный взгляд спрашивал: «С чем явился?». Гонец протянул свиток с печатью на красном шнуре. Филипп нетерпеливо развернул послание. Широко улыбнулся и закричал - громко, как может только очень счастливый человек: «Победа! Моя победа!». Царь вскочил с троноса, рывком бросился к гонцу, обнял. Послышались голоса: «Над кем победа? Откуда гонец?». 
Оказалось, воин принёс весть из Олимпии. Добирался четыре дня, можно сказать, без отдыха и сна, лишь меняя загнанных коней. На Играх*, где сильнейшие атлеты Эллады состязались в силе и ловкости, в беге колесниц первыми пришли кони молодого македонского царя. 
- О, боги! О, Зевс, меж богов величайший и лучший, к тебе моя радость! – воскликнул
Филипп, вознося руки к небу. - Ты дал моим коням крылья, сделал их быстроногими! Благодарю тебя! Я, по твоей милости, теперь герой Эллады - олимпионик! 

Все покинули свои места за столом, стали обниматься. Скучились вокруг Филиппа, поздравляли. Шквал эмоций, торжествующие возгласы: 
-  Филипп – знаменитый олимпионик! 
- Наш царь – герой Эллады! 
- Слава триумфатору Филиппу!
- Слава Македонии!
 	
Сам Филипп едва не задушил гонца в мощных объятиях: своим счастливым появлением он развеял мрачные размышления, изменил настроение. 
- Говори, что знаешь о том дне в Олимпии! – царь влюблено смотрел на гонца, ожидая подробностей.

- О, царь, твои кони были лучшими среди самых лучших, быстрыми среди самых быстрых. Они обогнали - нет, не обогнали, – они победили всех коней, хозяевами которых были цари и прославленные полководцы греков! Божественные македонские кони оставили позади надежды всех греков! 

По счастливому лицу Филиппа гонец видел, что угодил своим рассказом. Филипп не отпускал его:
- Скажи, мой друг, греки повержены в уныние по такому случаю? 

- Да, мой царь! Все соперники в беге колесниц не ожидали твоей победы! Все они подавлены, если не сказать, убиты, что божественным героем Эллады стал македонянин!

Именно таких слов ожидал Филипп. Он поднял голову, руки и воскликнул: 
- О, Зевс и все боги Олимпа! Я возношу благодарную молитву за поддержку моим устремлениям! Вы помогли победить моим коням в Олимпии, а теперь помогите мне победить потидейцев! Помогите победить фракийцев, афинян и других врагов Македонии, кто лишает нас свободы общения среди народов мира!
            
Филипп что-то кричал ещё и откровенно радовался, не сдерживая эмоций, обнимался с военачальниками. Наконец, успокоившись, царь отстранил рукой виночерпия, сам налил в свой ритон и подал воину. 
- Спасибо тебе, воин, за верную службу своему царю и Македонии! – он обнял гонца. - Выпей за мой успех, за нашу победу! - гонец не стал возражать, бережно принял ритон, стал пить. - До дна выпей, если любишь своего царя! – приказал царь. Затем он повернулся к военачальникам, шутливо спросил: - А вы, друзья мои, разве не будете пить за сказанное мной?

Царь угощал добровестника вином ещё несколько раз, не давая возможности хорошо заесть между здравицами;  отпустил, когда тот уже не смог стоять на ногах – от усталости и от выпитого. На прощание Филипп подарил ему свой ритон, ценный дар, если учесть ещё золото на нём. Вскоре радостная весть распространилась по всему войску македонскому, и теперь у каждого воина нашлось вино, чтобы чествовать своего царя и его коней. Хорошая весть из далекой Олимпии настраивала на победоносный исход в завтрашнем дне, в чем уже никто не сомневался… 
Пир у царя продолжился с новым энтузиазмом; слуги ловко убирали пустые кувшины, ставили новые, заполненные чудесным вином, хотя никто уже не ощущал его прелесть в аромате и вкусе. Просто пили его! Всё чаще слышались голоса, приказывающие виночерпию: «Подскифь!» - что означало: «Добавь больше вина, а не воды!» – как делали всегда скифы, которые вино вообще употребляли неразбавленным, в отличие от эллинов, соблюдавших в этих целях целый ритуал. Продолжали обсуждать новость из Олимпии:
- Филипп! Признав твою победу в Олимпии, греки будут вынуждены считаться с Македонией. Мы уверены в этом!  

Царь не замедлил с ответом:
 - Я не первый из македонских царей, кто получил заветное право называться олимпиоником. До меня это сделал царь Александр*, мой славный предок. Но сколько унижений ему пришлось вынести, чтобы элидские* судьи позволили выступить его коням и ему в состязании колесниц! Он первый доказал, что македоняне – не варвары, а род их царей происходит от эллинских царей. Он в этом убедил вначале судей-элланодиков, а затем своих соперников в состязании, потом же – всех эллинов! И нам, друзья мои, осталось покорить Потидею, чтобы показать Афинам свою мощь. Только так можно заставить эллинов считаться с Македонией! - Слова Филиппа утонули в восторженных выкриках и рукоплесканиях. 

                           ***
В разгар пиршества у Филиппа сильно зачесалась бровь: хороший знак – к приятному удивлению, удаче. Через время за пределами шатра послышались голоса, дверной полог приподнялся, чтобы пропустить вовнутрь ещё одного гонца. Он был, как и первый, с венком на эмболии. Судя по одежде и усталому лицу, гонец провел в пути, по меньшей мере, два дня. Он огляделся по сторонам и, увидел царя, радостно выдохнул: 
- Победа, царь!

- Чья победа? Говори скорее, воин! - спросил Филипп без тени удивления. 

- Твоя победа, царь! - гонец перевел дух. - Я из Иллирии*, царь! Меня прислал твой полководец Парменион. Он поручил мне сказать тебе одно слово: «Победа!»

Филипп, сидя на троносе, приказал:
 - Вина доброму вестнику! Пей, воин, и царская чаша пусть будет твоей – мой тебе дар! - Повернулся к сотрапезникам. - Нет больше Иллирии, нет у македонян больше заклятого врага, а есть теперь одна Большая Македония! Слава нашему другу Пармениону, славному полководцу! Слава храбрым македонским воинам!
	
                                        ***
Когда глубокая ночь вступила в свои права, а в шатре стало невыносимо душно – от выпитого вина, съеденной закуски и накалившихся мужских страстей, слуги подняли края полотна с одной стороны, чтобы сюда заворотил свежий воздух. 
Военный лагерь давно заснул, затих в ожидании предстоящих событий, но гости царя не расходились, хотя бы по той причине, что царь их не отпускал. Неожиданно в свете факелов, освещающих подход к шатру, появился силуэт всадника. Он оказался вестником из Пеллы, столицы македонских царей. Филипп, изрядно хмельной, читая донесение, шевелил губами. «У меня родился сын!» - радостно сообщил он. Взрыв голосов его сотрапезников был настолько силен, что вдали заголосили злые охранные псы; лагерь вмиг переполошился, отозвался торжествующим гулом. «Вы слышали, друзья мои? – в счастливом возбуждении спрашивал Филипп. - У меня родился наследник!» 
Кто-то спросил: 
- Царь, какое имя у твоего сына? 

Со счастливой улыбкой, он ответил:
- О, жена моя Олимпиада дала сыну замечательное имя македонских царей – Александр!
	
Филипп засыпал вестника вопросами: 
- Как здоровье сына? Все ли в порядке с ним? Какой он с виду? Красивый ли мальчик? На кого похож он – на мать или отца?

Гонец охотно отвечал, что велели ему передать в Пелле:
- Врач сказал, мальчик здоров. Нет повода беспокоиться. Еще сказал, что царица чувствует себя тоже хорошо.  

- Слава Зевсу Гамелию, Покровителю брака! Я давно хотел сына, наследника, и вот он у меня есть! Дайте царскую чашу этому воину! Выпей, воин, за моего сына Александра, а чашу возьми, как дар мой, за счастливую весть! - Царь повернулся к военачальникам. - Друзья мои! У каждого из вас есть повод показать любовь к своему царю, вашему другу – продолжайте веселье, да так, чтобы в Афинах вас услышали! Я же отбываю в Пеллу – сами понимаете, семейные дела требуют! Я оставляю здесь Антипатра. Командуй, Антипатр! - поднялся воин в тяжелых доспехах знатного всадника, подошел к царю. - Потидея - за тобой, Антипатр!» - сказал царь. Антипатр кивнул головой, ответил:
- Не беспокойся, Филипп, Потидея завтра же будет наша. Не успеешь доехать до Пеллы.

- Ты уверен?

- Крипты мне доносили, что потидейцы готовы на перемирие, спонду, царь! 

- Что ж, соглашайся на спонду, Антипатр! – царь сощурил глаз. – Принимай все условия потидейцев. Назначай их сбор на городской площади, проси открыть ворота для переговорщиков. А перед тем скрытно подтяни отряд храбрецов к городу, и как только ворота откроются - захвати ворота, затем Потидею. Никакой пощады! В живых оставишь здоровых и сильных – рабы нужны Македонии! Потидею - сжечь, стены – развалить! Судьбой этого города я хочу устрашить Афины!
         
Филипп оглянул военачальников, прервавших затянувшееся застолье, приветственно махнул рукой, сразу всем, вышел, уверенно ступая кожаными крепидами*. Он оставлял Халкидику в отличном настроении, на своём боевом коне в сопровождении факельщиков – освещать дорогу – и царской охраны…

ПЕЛЛА 
Первый, кто встретил Филиппа у раскрытых ворот дворца, был советник Хабрий. Царь его уважал за обстоятельные разговоры, часто считался с его мнением. Несмотря на преклонный возраст, советник выглядел бодрым, хотя немного сутулился из-за своего высокого роста. Дозорные сообщили Хабрию о приближении царского отряда заранее, и он успел выйти вовремя, поздравить царя с наследником. Венки из веточек оливкового дерева на главном входе указывали на появление в доме новорожденного мальчика; в честь девочки появились бы цветные гирлянды из шерстяной пряжи. Филипп был рад снова видеть Хабрия, доброго наставника, а тот улыбался во весь рот, сморщив и без того тощие губы: всё в нем говорило, как он горд за своего царя. Филипп, спешившись, обнял его и поспешил в спальню царицы, где, как ему пояснили, сейчас находился ребенок. Старику пришлось, чуть ли не вприпрыжку догонять, на ходу рассказывая о важных событиях, что случились в отсутствие Филиппа. Но царь едва ли его слышал, у него было своё:
- Ты слышал, Хабрий, что мои кони победили в Олимпии? – бросил он через плечо. - Я теперь олимпионик! 

- Конечно, мой царь! Македония ликует по этому поводу!

- И ты слышал, что наш Парменион разгромил иллирийцев?

- Нет, царь, эту новость я слышу от тебя, да возрадуются сердца всех македонян!

- А рождение сына - это ли не моя победа, Хабрий?

	Хабрий всплеснул руками и даже всхлипнул от восхищения:
- О, мой царь! Рождение наследника македонского престола, волею Зевса Гамелия, совпало с твоими победами в Олимпии и в Иллирии. К тому же, я знаю, сын твой родился с чепчиком на голове – с амнионом, - а в нём сила его, против которой сдается любой враг! 

- Ты прав, мой Хабрий, только добавь сюда ещё одну мою победу – над Потидеей!

Царь рассмеялся, как только может смеяться счастливый и уверенный в себе человек. Оставив Хабрия за дверью, Филипп, как был – в пыльной одежде и доспехах, пропитанных убийственными запахами войны, ворвался в комнату жены. Олимпиада возлежала на постели, опираясь головой на валик. После родов ей нездоровилось, но говорить мужу об этом не хотела, и врачу запретила. Зато, зная, что Филипп может явиться в Пеллу в любой момент, не замедлила нарумянить бледные щеки, начернить сажей брови, крупными локонами уложила свои огненно рыжие волосы -  и так ждала с утра. При виде мужа лицо Олимпиады засветилось радостью, в широко распахнутых глазах вспыхнули зеленые огоньки, будто изумруды, тронутые утренними лучиками солнца. Она протянула руки навстречу мужу. 
Филипп же смотрел на руки кормилицы, дальней родственнице Олимпиады, добродушной толстушке Гелланике; она держала розовый комочек – его сына. Огонь напольных лампадориев, стоявших на высоких подставках, высветили ребенка; он смешно причмокивал припухлыми губками. От колеблющегося света на стенах корчились тени, словно демоны, пытавшиеся забрать здоровье матери, пережившей роды, и дитя, осмелившегося вступить в земную жизнь. 
	Филипп подошел к кормилице, всмотрелся в лицо ребенка, сравнивая и обнаруживая... На сердце потеплело… 
- Это сын мой Александр! – сказал он. Еще раз повторил: – Мой сын!

Олимпиада залилась счастливыми слезами:
- Да, Филипп, это твой сын! Твой! 
	
Она, ловя мгновения, потянулась к мужу, всем телом, ладонью коснулась его жестких обветренных губ. Это напомнило Филиппу о присутствии жены – ведь он ещё не поблагодарил её. Прижался губами к горячему лбу, но Олимпиада подставила ему губы, влажные от томительного ожидания. Но он не понял её, неожиданно отстранился и, не замечая огорчения Олимпиады, решительно забрал у Гелланики спящего младенца. Стараясь не потревожить его, понес на руках из спальни. Кормилица, подгоняемая тревожными возгласами царицы, заторопилась следом. 
	Ребенок проснулся, недовольно закряхтел. Открыл глаза – Филипп увидел, что они у него светлые, причем один глаз показался ему чуть темнее другого. Смешно! Царь шагал с ним по дворцовым помещениям и светло улыбался. Советники, гвардейцы, военачальники, слуги – все, кто встречался на пути его, останавливались, приветствовали и поздравляли, и тоже радовались. Радость в этот момент была одна на всех – македонский престол обрел наследника!          

                             ***
Семейный праздник Амфидромий в Македонии, да и в остальной Греции, отмечается на седьмой день после рождения ребенка, и он является первым торжеством в его жизни. По обычаю, счастливый отец организует пиршество, на котором  признает ребенка своим, объявляя домочадцам и гостям его имя. Перед этим событием совершаются жертвоприношения в честь богов, покровителей детей и юношества, среди которых Аполлон и Артемида, нимфы и речные божества, словом, все боги и божества, кто с этого дня будет оказывать содействие ребенку в развитии и вхождении во взрослую жизнь. Родственники и друзья отца дарили ребенку подарки: игрушки или маленькие украшения, монеты и прочие ценности. В Амфидромий  даже рабы хозяина поздравляли младенца и подносили подарки. 
	 Македонский обычай разрешал выбирать имя своему ребенку матери. Олимпиада воспользовалась таким случаем, тем более что Филипп на конечный момент её беременности отсутствовал в Пелле. В голову приходили разные имена: Теодор, или «Данный богом», Зенодот – «Дар Зевса», Аполлоний – «Охраняемый Аполлоном». Ни одно не подходило по представлениям о будущем сына, которого она полюбила ещё внутри своего лона. Посылала гонцов в Эпир, к Додонскому оракулу*, обращалась к жрецам в Дельфах*, получала божественные предсказания, объясненные известными хрисмологами, толкователями оракулов, но отвергала их, пугаясь или настораживаясь. Мать долго не решалась остановиться в выборе, а когда почти отчаялась, помогла жрица Астарты, финикийской богини любви и плодородия. Жрица посоветовала назвать младенца не иначе, как «Алксндрс», что с  финикийского означало «Властитель Мира». Она вещала, что сын Олимпиады станет царем покоренного им мира, столицу своего мира устроит в самом его центре - в Египте. Олимпиада советовалась с Хабрием, который знал многое, как астролог, из того, что было неведомо обычным людям, и мудрый советник одобрил имя Александр. Для греков звучит как «Защитник мужей»! Чрезвычайно уместное и благозвучное имя – «Защитник македонских мужей, Македонии»! 
Но Хабрий не решился сказать матери главного: составляя гороскоп новорожденного, он внимательно смотрел на звезды, где увидел линию его жизни слишком короткой. К тому же,  родился Александр в то время, когда старой луны уже не было, а новая луна еще не появилась. Вот и выходило, что боги отпускали сыну Филиппа и Олимпиады совсем немного лет, хотя совершить ему придется многое и великое. Не сказал советник об этом и Филиппу, когда встретил его у ворот дворца. 
Хабрий не спешил сообщать Филиппу ещё одну очень важную весть, о событии, которое произошло в Малой Азии: в греческом городе Эфесе* сгорел храм Артемиды! И всё бы ничего, да это случилось в ночь, когда в Пелле родился наследник царя. Эта весть ввергла в пучину сомнений многих в Греции, священнослужители мрачно перешептывались: «Это дурной знак – на земле греков скоро грядут великие потрясения!» Об этом тревожно шепчутся македоняне. Персидские маги, поклонявшиеся своему богу Ахурамазде, бьют себя плетками по голым спинам до крови и кричат: «На западе Ночь породила великое горе и бедствие для всех народов мира!»… 
А родился Александр в ночь второй половины македонского месяца Лоя - 21 июля 356 г. до н.э. 
***
Держа голого младенца на вытянутых руках, царь вышел в аулу, или внутренний двор, окруженный двойной колоннадой. Вокруг царская родня, близкие и друзья, слышались ликующие приветствия. «Вот мой сын! – громко сказал царь, показывая ребенка. – Имя его – Александр, запомните!» В ответ радостный гул голосов, слышались поздравления, пожелания счастья и долгих лет царю и его наследнику. 
К Филиппу подошел жрец. 
- Царь, посмотри вверх, на небо, - произнес он негромким голосом. - Что ты там видишь? 
	
Филипп поднял голову, долго всматривался в небо, которое в этот день оставалось без солнца. В белесом небе кружились две большие птицы, казалось, прямо над дворцом. Жрец негромко сказал, только для царя:
- Это орлы, мой царь, священные птицы Зевса Фратрия*; они посланы сообщить, что он хочет видеть маленького Александра. 

- Почему ты так думаешь, жрец? 

- Орёл – птица Зевса, он зря не летает! Зевс подает знак: твой сын станет царем людей, как лев среди зверей, орел – среди птиц. Орел способен быстро летать и подниматься высоко, чтобы видеть далеко врагов своих и свою добычу. От орла Александр получит его способности: как крепко орел держит в когтях добычу и врагов, такая крепкая власть будет в руках Александра, и в войнах его никто не победит. 

- Что тебе ещё говорит появление орлов, жрец?

- Орлы - молния и гром Зевса; ни один смертный не может смотреть на солнце – ослепнет, а орел может подолгу смотреть на солнце, и с ним ничего не случается. Верь мне, твой ребенок вырастет, и будет смотреть на опасности, как орел на солнце, не мигая и не отступая. Ребенок, которому покровительствует Зевс, непобедим! Такой знак сейчас подает тебе Зевс.

Филипп, услышав слова жреца, задумался. Потом решительно поднял младенца высоко над головой и прокричал в небо:
- О многоименный, всегда всемогущий наш общий родитель, начало всему и всему увенчанье! Тебя я приветствую, жизнью обязанный, тебе одному на земле многородной! Дай сейчас мне знак, чтобы я знал, что ты любишь ребенка, которого я показываю тебе при всех! И тогда я возрадуюсь тебе, властитель природы, землю объемлющий, очистительный, все сотрясающий, молниевержец, громовник, насаждатель земли!

Кто стоял поодаль, не слышали, о чем говорил царю жрец, но сейчас обращение Филиппа к Зевсу заставило всех насторожиться. В их робкие сердца закралась тревога, так как эллины знали, насколько опасно призывать богов к явлению людям. Известна трагическая история фиванской царицы Семелы, родившей от Зевса бога Диониса: она пожелала увидеть возлюбленного бога воочию, в настоящем обличии, капризничала, настаивая на своем, - а добившись своего, была убита испепеляющим божественным жаром... 
Сейчас здесь, на земле, во дворце в Пелле - все замерли в ожидании чуда. Ни царь, ни придворные, в этот момент не ощущали времени, сколько его прошло, - и вдруг… Низкое небо начало на глазах освобождаться от серой облачности, и вскоре изумленным взорам открылось македонское небо, бездонное и синее... И внезапно на землю пролился ослепительно яркий солнечный свет, заставивший людей невольно зажмуриться. 
Филипп в этот момент смотрел на сына, а сын спокойно лежал в его широких ладонях; глаза малыша были открыты и обращены вверх. 
Он смотрел на Солнце, не мигая… 

                                                     Глава II. 
                                  КОЗИЙ ГОРОД  В СТРАНЕ МАКЕДОНА

ЛЕГЕНДА О МАКЕДОНЕ
… В незапамятные времена из-за горных хребтов Хемуса – так назывались прежде Балканы - пришли в эти места несколько иллирийских племён, которых потеснили на родине воинственные и жестокосердные чужаки с востока. Шли иллирийцы неизведанными и труднопроходимыми тропами, теряли людей в стычках с враждебными племенами и в болезнях, и от старости. Когда обнаружили удобные и, главное, никем не занятые земли, остановились. Всё вокруг радовало глаз: зеленые долины в обрамлении невысоких горных вершин, густые леса со зверем и полноводные реки с рыбой, удобные пастбища с разнотравьем… Что ещё надо пришлому уставшему народу? А предводительствовал у них вождь Македон, человек решительный, мудрый и справедливый. 
Соплеменники Македона постепенно освоили земли от Пинда* до Галиакмона*, выстроили укрепленные поселения и, в окружении величественных гор, свой главный город Эдессу, что означало «Богатая вода». Название точное, так как с ближних скал срывались пенные  водопады, или водены, - и не было места для македонян прекраснее, чем Эдесса! Через залив просматривались горы Халкидики, в долине соединялись все главные реки местности. 
Новую родину пришлые иллирийцы назвали по имени своего вождя - Македонией, а себя – македонянами. Позже так стали называть всех жителей страны, не делая разницы между первыми поселенцами и следующими за ними племенами, что селились здесь, выходцами из соседней Фессалии и греческих городов. Постепенно Македония стала благословенной богами страной, а Эдесса с её прочными стенами превратилась в ключ-крепость – для врагов, кто хотел проникнуть в центральную часть Македонии. 

     АРГУС, ФИДОН И КАРАН
Во все времена македонские правители стремились приобщать свой народ к эллинской культуре, считая её единственно способной вывести страну из тесных объятий дикого мира варварских племен, среди которых главными были враждебные Иллирия и Фракия. К тому же цари считали своим родоначальником Аргуса, «сына Зевса и Ниобы*», а он, по легенде, являлся одним из древнейших царей Пелопоннеса, главного полуострова Греции. Подобное историческое обстоятельство давало право держаться в одном ряду с виднейшими греческими правителями, элитой Эллады.
За пять веков до рождения Филиппа Аргус заставил пелопонесские города подчиниться его силе и воле. Он создал могущественное царство  Арголида, которым затем управляли его потомки. А среди них был Фидон, устроивший «Вторые* Олимпийские игры», и который ввёл в оборот металлические деньги и заставил население подчиненных городов ввести у себя единую систему мер и весов. При существующей анархии на греческом рынке это было значительное достижение царской власти! При Фидоне Арголида покончила со своей экономической и политической самоизоляцией от остальной Греции. Но всё закончилось, когда с севера на Пелопоннес пришла миграционная волна дорийских племен. Они потеснили аборигенов и жителей Арголиды, а на части их земель создали Спарту, военизированное  государство совершенно нового типа. Все его жители были объединены жесткой дисциплиной и подчинялись особым законам общежития, что позволяло успешно овладевать чужими территориями и покорять народы. Многие жители Арголиды покинули родину, приткнулись на чужбине, кто – где. Царь Фидон с семьей и близким окружением нашли приют в соседней Аркадии, а его младший брат Каран, человек молодой, гордый, с отрядом таких же, как сам, авантюристов отправился в сторону Полярной Звезды, в неизвестность. Через трудности, испытания и время дерзкие аргивяне появились на территории той самой Македонии. Они нашли здесь земли, благодатные для урожаев и не заселенные людьми, постепенно обустроились на них, завели дружеские связи с соседними племенами. Среди их поселений появился город, который они назвали тоже Аргос, в память о прежней родине. Так случилось, что жители окрестных племен, мирные землепашцы и пастухи, увидели в пришлом Каране сильного и достаточно справедливого вождя. Они призвали его стать их новым царем, а отряд аргивян – своим войском. С тех пор и существовал царский род македонских царей, по крови – эллины из Арголиды.
***
На фоне этих исторических событий существует легенда, так или иначе подтверждающая существование царя Карана. Прежде чем отправиться из Аркадии, отправился в Дельфы, где услышал оракул Аполлона, велевший идти ему на север: 
«Вперёд иди, к богатой стадами стране Боттиэе! 
Как только её увидишь, лагерем стань, 
где увидишь коз белорогое стадо; 
здесь город заложишь, принеся мне обильные жертвы»... 

Каран с отрядом пошел на север, где по дороге заметили белых коз; они безнадзорно паслись на зеленых склонах холмов. К вечеру козы прекратили своё занятие и самостоятельно отправились вниз. Каран с товарищами – за ними, незаметно, и так, следуя за козами, аргивяне вдруг увидели… город; ворота распахнутые и никого из стражи рядом не было. Скорее всего, жители ожидали возвращения коз по своим домам, а врагов в округе не наблюдалось. Как позже выяснилось, это была Эдесса, будущая столица македонских царей. 
Внезапно хлынул проливной дождь. Сплошная стена шипящей и шуршащей воды! Но под таким удобным прикрытием аргивяне незаметно проникли в город. Никто из горожан так и не заметил неизвестных людей, которые захватили акрополь-крепость, где хранилось оружие и запасы продовольствия на случай осады. Узнали они о том лишь наутро, когда Каран объявил удивленным жителям Эдессы, что они должны подчиниться его власти. Так, по легенде, Каран стал царем македонян…
	В благодарность Аполлону за счастливый оракул, Каран совершил в его честь жертвоприношения: привел к алтарю тех самых коз. Позднее, в память о знаменательном событии, Каран переименовал Эдессу в Эги, что означало «Козий город»… 
	Эту  своеобразную историю о своем первом царе Каране македоняне передавали из века в век, из поколения в поколение. Во многих семьях сыновей называли его именем, а  на знамени македонского войска появилось изображение козла. Оттого цари в Македонии украшали свои шлемы крутыми козлиными рогами, и всегда помнили о своём предке Каране, рожденного в Аргосе на Пелопоннесе, то есть, в Элладе! 
Но в предках македонских царей, в том числе, и «нашего» Филиппа, значился ещё Геракл, божественный герой греческих легенд. Геракл – внук Персея, одного из царей Арголиды, который прославился тем, что обезглавил Горгону Медузу. А мать Геракла – Алкмеона, жена фиванского царя Амфитриона, была возлюбленной Зевса, повелителя богов и людей... 

ПЕРДИККА I. 
После Карана македонский престол занимали представители его царского рода, кто проявлял доблесть в войнах и прибавлял за счет соседей к Македонии новые земли. Население страны прирастало переселенцами из южных и центральных областей Греции, которых изгоняли экономические и политические потрясения. Македоняне всех принимали, кто приходил с мирными намерениями.
	Но у Македонии имелось слабое место – она не имела выхода, ни к одному из морей – ни с востока, ни с запада. Поэтому её цари, желая процветания стране и благополучия народу, стремились овладеть «морским коридором», в котором размещались города фракийцев и греческие поселения. Увы, Македония не могла до конца разрешить эту проблему из-за своей слабости, военной и экономической, потому что царям приходилось бороться с собственными удельными княжествами, препятствующим объединению вокруг престола. Большая беда для маленькой страны! 
Царь Филипп II принадлежал к роду Теменидов, представителя которого укрепляли могущество Македонии, применяя,  где - силу, угрозы, а где – уговоры и мирные договоры с влиятельными князьками из горных областей. Объединить разрозненные области удалось, наконец, царю Пердикке I (VII в. до н.э.), захватившему силой плодородную долину между реками Галиакмон и Людий. Но преимущество царской власти было ничтожным, отчего последующие цари не смогли удержать его завоевания и даже позволили враждебным племенам из Иллирии безнаказанно грабить македонскую землю. Понадобилось столетие, чтобы выправить такое унизительное положение для Македонии.

АМИНТА I
Царь Аминта, сын Алкета, правил Македонией с 540 по 498 гг. до н.э.. Проявив недюжинное терпение, характер и дипломатию, он вновь добился единоличной власти над всеми областями Македонии. За счет этого создал внушительную армию, с которой покорил Пиэрию* вместе с городом Пидна, открыв македонским торговцам путь во Фракийское море. Затем пришла очередь Боттиэи*, жители которой были изгнаны в Халкидику: город заселили безземельные македонские крестьяне. В итоге к Македонии перешла огромная территория вдоль реки Аксий, вплоть до реки Стримон (совр. Струма). А когда наступил черед фракийской области Мигдония и её главный город Фермы перешел в руки македонян, коренных жителей – мигдонов – выселили за пределы их родины. За Мигдонией покорился Аполлоний, приблизив Македонию к самой границе с Халкидикой. 
	Но не всё гладко складывалось в правлении Аминты. Он не мог справиться с враждебными иллирийскими племенами, что тревожили македонскую землю, чуть ли не каждую весну. Однажды они разбили македонское войско и зашли так далеко вглубь, что решили не возвращаться домой, остались хозяйничать. Аминта впал в отчаяние, помышлял о самоубийстве или позорном бегстве, но нашелся жрец, который устыдил царя, укрепил его дух. И тогда Аминта призвал к себе смельчаков, поначалу небольшой отряд, с которыми повел истребление врагов из засад. А когда набралось достаточно сил, устроил сражение и победил иллирийцев. Чужеземные захватчики были наказаны, изгнаны с македонской земли, а царь Аминта заслужил уважение даже у врагов своих.
	Это при Аминте вошло в обычай заселять обретенные войнами области и города не только македонянами. Тяготея к эллинской культуре, македонский царь не боялся приглашать на поселение беженцев из всех городов Греции. В этом смысле показательна история афинского политика Анфема, изгнанного тираном Писистратом. Царь Аминта позволил Анфему с сородичами поселиться в Мигдонии, на берегу Фермейского залива, где появился прекрасный город Анфем. Правда, Анфем позже отошел к Халкидике, но это уже другая история! 
	                                                  
АЛЕКСАНДР I
Сын Аминты, Александр, был смел и дерзок в поступках, о чём свидетельствует одна история, с ним произошедшая. 
Однажды в Эги, где находился царь Аминта с сыном Александром, прибыли персидские послы, семь знатных вельмож царя Дария Гистаспа. Они требовали «земли и воды» - ежегодной дани, которую Аминта «забыл» уплатить в этот год. Слабая Македония не могла противостоять могущественной Персии, поэтому Аминте пришлось извиняться, ссылаться на трудные времена и обещать исправиться. Чтобы уладить миром, послам устроили большой пир, на котором присутствовали царские придворные с женами. Ничего в том не было удивительного, потому что, в отличие от греков, местные обычаи и дипломатический этикет позволял знатным женщинам находиться при царем во время торжественных приемов. А вот персы вели себя непозволительно для царских послов: на пиру пьяные гости стали приставать к чужим женам, принимая их за женщин для утех. 
Молодой царевич Александр, присутствующий здесь же, тихо сказал Аминте: «Отец, тебе в твои годы лучше перестать пить. Иди, отдыхай!». Сославшись на  усталость, царь ушел. Персы в его отсутствие ещё больше напились и уже повели себя так, что мужья опасались за честь своих жен. Надо было что-то предпринимать! Александр взял управление застольем в свои руки, сказал гостям, что их желания будут удовлетворены. Но прежде следует позволить женщинам уйти – им надо привести себя в порядок, подготовиться к развлечениям. Персы согласились.
Прошло совсем немного времени, женщины вновь появились в пиршественном зале. Но это уже были... безбородые македонские юноши! Они переоделись  в женские одеяния, на себе спрятали ножи. Персов застали врасплох, убили всех и тайно зарыли в глухом месте... 
	Долго ожидал царь Дарий своих послов. Не дождавшись, прислал письмо Аминте, требуя объяснений. Македонский царь тут же отписал, что его посланцы давным-давно отбыли из Македонии, и где они сейчас, он не ведает. Разгневанный Дарий прислал в Эги другое посольство, во главе с Бубаром, своим ближайшим советником. Хитрая бестия! Ему строго-настрого поручил разузнать всю правду. Бубар прижал-таки Аминту: настращал, и царь признался, как дело было. Жизнь царевича оказалась под угрозой, так как его следовало вести на правёж в Персию. Там и удавили бы его персы! Но Аминта замял скандал и, более того, отвел большую беду для Македонии -  он подкупил жадного до денег Бубара: подарил мешок монет, а в придачу, отдал ему в жены свою младшую сестру Гигею. Довольный собой, дарами и новой женой, Бубар вернулся в Персию. Что он говорил своему царю - неизвестно, но гроза над Аминтой, Александром и Македонией на этот раз миновала…  
	После смерти отца Александр I находился у власти сорок пять лет, укрепляя единоличную власть над Македонией. При нем окрепла так называемая Нижняя, или  равнинная, Македония, а владение ею означало крепкую царскую власть по всей территории страны. Оживилась торговля с Халкидикой, где за последнее время появились греческие города, которые нуждались в деловой древесине. Даже Афины покупали у македонских торговцев деготь и смолу для своих кораблестроительных нужд. Больше негде было взять!
	Александр I так же, как его отец, стремился, чтобы Греция признала Македонию эллинским государством. Но греки считали Александра предателем эллинов, поскольку в его жизни действительно имелся случай, который иначе, как предательство, они не расценивали.  Дело в том, что новый персидский царь Ксеркс (с 486 г. до н.э.), продолжая политику Дария, своего отца, на покорение Греции, искал союзников. Македония – небольшая страна, и в союзники в военном плане не годилась. Зато её территория выглядела как  удобный плацдарм на западе персидских владений. Царь Персии предложил молодому македонскому царю возглавить будущую сатрапию*, в центре которой находилась бы Македония. Предложение показалось Александру заманчивым, потому что на тот момент отношения Македонии с греческими городами-полисами* окончательно расстроились. Македония могла быть ввергнута в череду бесконечных войн с объединенными силами греков. А при покровительстве Ксеркса и его могучей армии, думал Александр, можно будет, во-первых, пригрозить своим несговорчивым князькам из горных областей, объединить страну вокруг царского престола, и, во-вторых, попугать внешних врагов – Спарту, Афины, Фивы*. А по поводу обязательств перед Ксерксом, - ведь их можно и не исполнять, если сатрапия покажется не выгодным предприятием для Македонии. Нет, предавать интересы эллинов македонянин Александр не предполагал! 
И всё же был момент, когда македонское войско в союзе с персами сражалось против Спарты и Афин. Потому что это оказалось выгодным для Македонии! Царь Персии прислал Александру благодарственное письмо, в котором даровал ему, как своему сатрапу, «власть над всей областью между горами Олимпом и Хемусом»... 	
	
И в дальнейшем Александр ловко использовал свою «дружбу» с Персией, стремясь к объединению Македонии, но добивался целей обычно без участия персидских воинов, лишь проявляя свою жесткую волю и упорство, а порой, и жесткость. При «благорасположении» могущественного «союзника» возвысился Эги, став признанным центром политической власти Александра во всей Македонии. Царь возводил приграничные оборонительные укрепления, ставил военные гарнизоны в прежних суверенных областях, заставляя их владетелей окончательно подчиниться царскому престолу. Если же встречал непонимание или сопротивление князей, покорял их владения силой, в назидание остальным. Во всех областях своего царства он заставил отказаться от выпуска собственных металлических денег; взамен отчеканил новые монеты со своим изображением, насильно пустил их в обращение по всей земле македонской. Это не было его прихотью, это диктовалось необходимостью – такими действиями Александр доказывал ещё сомневающимся, что в Македонию окончательно и бесповоротно пришла сильная царская власть! Серебро на новые деньги - по одному таланту ежедневно (26,2 кг) - поступало из рудников, которые царь Александр недавно отобрал у фракийцев. 
	Персидский царь Ксеркс понял, что Александр одурачил его, когда весной 480 г. до н.э. его восьмисоттысячная (по сведениям Ктесия Книдского*) армия вступила на греческую землю. В те дни в Александре отозвалась кровь эллинских предков: как ни опасен был гнев Ксеркса, македонский отряд отважно сражался с персами под Марафоном. История об этом героическом сражении донесла, что после победы греков македоняне получили свою долю в военной добыче, откуда Александр пожертвовал десятую часть в Дельфийский храм. Как это всегда делали эллинские цари! Поэтому, когда Александр подал заявку на участие в беге колесниц на Играх в Олимпии, судьи, после некоторых сомнений, это ему разрешили. И была громкая победа - он стал героем Эллады, олимпиоником, за что ему, полуварвару, позволили воздвигнуть бронзовую статую в священном для всех эллинов месте - в Алтисе, храмовой роще в Олимпии. 
	Желая ещё более проявить себя эллином, Александр по примеру царя Аминты I, принял на поселение большое число жителей Микен, изгнанных аргивянами с Пелопоннеса. Их наделили правами македонских граждан, за что Александр заслужил прозвище «Филэллин» («Любитель эллинов»). Потом он пригласил в Македонию великого Пиндара*, чтобы поэт, живя при нем в Эги, прославил Македонию и македонян – для слуха греков. А слушая Пиндара, грубые македонские сердца наполнялись бы любовью к Элладе.

ПЕРДИККА II
После Александра I царем македонский престол занял его младший сын Пердикка (460 г. до н.э.), хотя путь к власти оказался для него более чем странным. Вначале он обаял влиятельных людей при дворе, способных решать, кто станет царем. Это позволило оттеснить старшего брата Алкета, а когда почувствовал себя уверенно, предложил и второму брату Филиппу поделиться властью. Не наделенный хваткой Филипп, миром согласился взять в управление земли к востоку от Аксия, не претендуя на остальную часть Македонии. А через некоторое время Пердикка пожалел, что у него есть соправитель, попытался «убедить» Филиппа отказаться от власти, а тот уже возражал. Пришлось Пердикке прибегнуть к помощи ненавистных Афин в обмен на обязательства не мешать афинянам «дружить» с Фракией. Он даже подписал договор, что Македония окажет союзническую поддержку в конфликтах с прочими греческими городами. К позору Пердикки, ему пришлось даже выплачивать дань Афинам; правда, не очень продолжительное время. 
На поверку же, Пердикка ловко использовал деловой союз с Афинами в своих монархических целях. Тем самым он устрашил своих князьков, тяготевших к собственному суверенитету, и они надолго умерили свои намерения. При молчаливом согласии афинян, он ухитрился прибрать к рукам Потидею, бывшую коринфскую колонию. Но македонский дух варвара оказался сильнее эллинских договоренностей: Пердикка продолжал тайно вредить афинским интересам во Фракии, подкупая вождей племен богатыми дарами и обещаниями. В 424 году до н.э. он заключил ещё один «союзнический договор», но уже со Спартой, отлично понимая, что это вызовет яростное неудовольствие Афин, извечных врагов спартанцев. Пока македонский дипломат умело маневрировал между обеими «союзниками», Спарта успешно громила афинские колонии во Фракии, тем самым развязывая руки македонянам. Но и этого казалось мало Пердикки: налаживая тайные сношения с населением прибрежных греческих городов, он раскрывал им чудесное будущее - стать «центром сопротивления против афинского влияния», и предлагал свою финансовую и военную помощь. Такие его действия, несомненно, расшатывали устои афинян на севере Греции, но Афины – не слабая держава! Её мудрые граждане вовремя раскрыли замыслы македонского хитреца. В результате Пердикка не получил новых союзников в лице греческих городов в своём регионе, Афины же немедленно вернулись к прежнему политическому авторитету и военному преимуществу. 
Зато Македония потеряла доверие не только эллинов и части своих союзников, но и большинства влиятельных македонских князей, что послужило причиной появления новых суверенитетов  от центральной власти, ослабления царского престола. 
К чести Пердикки, он не забывал своих эллинских корней, широко приглашая на поселение всех политических изгнанников со всей Греции, а на работу при дворе - известных греческих поэтов, художников и философов. У него гостил модный сочинитель поэтических дифирамбов Меланнипид, а сам царь дружил по переписке с известным врачом Гиппократом. Когда Гиппократ узнал, что рядом с Македонией проявились признаки моровых болезней, он прислал сюда своего сына Дракона с помощниками. Наказал ему: «собирать сведения о погоде, направлениях ветров и температуре воздуха», чтобы помешать дальнейшему распространению эпидемических событий. И правда, благодаря своевременным советам греческих врачей, свирепствующая повсюду эпидемия обошла Македонию стороной. 
	 Умер Пердикка в год 92-й Олимпиады (413 г. до н. э.), внезапно – то ли от старости, то ли от яду недоброжелателей, коих скопилось к тому времени вокруг престола предостаточно. По этой причине он не успел указать на преемника, что послужило реальной причиной для возникновения новых междоусобиц.
	                                       
АРХЕЛАЙ
Помимо деяний, приличествующих царским персонам, а именно, войн и политических интриг с врагами Македонии, у царя Пердикки II имелась одна слабость. Но большая! Любил он разнузданные застолья и содержал при дворе многочисленный «гарем», для чего собрал милых своему сердцу красавиц от различных народов и племён. Этим он подтверждал расхожее мнение «чистопородных» эллинов о принадлежности македонян к варварам, за что не был принят Элладой.
Итак, царь Пердикка, имея официальную супругу, гамету, не только держал при дворе палакка – наложниц, - но ещё успевал приятно общаться с молодыми красивыми рабынями. Некоторые их этих женщин рожали ему детей, но почему-то, девочек. Но от одной из рабынь у Пердикки был сын Архелай, которого, возможно, любил, потому что выделял отеческим вниманием, ласкал, одаривал его и мать. Царь, возможно, мечтал, чтобы любимец занял после него престол, но, по македонским обычаям, это было неосуществимо.
 После смерти царя вокруг опустевшего престола возникло некое замешательство – из-за нескольких претендентов из рода Пердикки. Нашлись люди из дворцового окружения, которые увидели в юном Архелае свою игрушку: они убедили его попытать царского счастья.. Как происходила борьба за власть, источники умалчивают, можно только догадываться, лишь  известно, что все конкуренты Архелая вскоре были убиты или умерли неожиданной смертью… А ведь сын рабыни раньше не позволял даже во сне увидеть себя царём! 
Македония в лице молодого Архелая, царя, хотя и не «породистого», обрела правителя, проявившего небывалые организаторские способности и политическое провидение. При нём македоняне вернули Пидну из-под протектората Афин (410 г. до н.э.), а в в приграничных областях Македонии устраивались военные поселения с надежными крепостями, в горах прокладывались дороги, открывавшие доступ в малообжитые места. Именно царь Архелай первый обратил внимание на неудачную схему формирования македонской армии, которая существовала, как временная, на время боевых действий, и пополнявшаяся ополченческими отрядами из каждой области. Пехота набиралась из крестьян и охотников, не знавших боевой выучки, а конница представляла малочисленный отряд из представителей знатных семей, где каждый воевал, сам по себе. Князья, возглавлявшие такие ополчения, считали себя великими полководцами, поэтому никому не подчинялись, а во время сражения действовали, как придется. И хотя такую армию на войну вёл царь, единого командования даже во время сражения не наблюдалось! 
Поэтому молодой царь немедленно занялся военным реформированием, начальными плодами которого воспользовался уже Филипп II, герой нашего повествования. 
Царь Архелай обратил внимание, что в рыночных отношениях было задействовано недостаточное количество металлических денег, особенно из серебра. А спрос был! Он реорганизовал монетное производство, запустив в оборот свои «царские» монеты, при этом вдвое уменьшенного веса, чем прежние деньги. Тем самым он увеличил в обращении общее количество денег. При Архелае македоняне научились пользоваться мелкими монетами из меди – халк, асс, обол, - что ранее не практиковалось, хотя в Греции они давно использовались. Его также интересовала родословная македонских царей. Он продолжил исследования в поисках эллинских корней, и ему удалось «документально» подтвердить происхождение своих предков от Геракла. Этим он привлек внимание эллинского мира к «варварской» Македонии, повысив не только собственный статус, но и страны. 
Именно Архелаю принадлежит заслуга переноса столицы из Эги на новое, удобное и безопасное для царской резиденции место - в Пеллу. Это случилось в год 95-й Олимпиады (400 г. до н.э.). Событие может показаться не столь важным, с бытовой точки зрения, но на самом деле произошел не просто переезд царского двора из скромной по размерам и роскоши Эги в более благоприятную по своим климатическим характеристикам область. Смену столиц можно расценивать как решительный поворот от местнических традиций древней «варварской» Македонии к эллинской культуре. С этой же целью Архелай задумал сделать Пеллу по аналогу греческих городов - красивой и доступной для межэллинского общения, неприступной для внешних врагов. 
	Место для новой столицы оказалось весьма удобным: живописная долина, с одной стороны - озеро, с другой – непролазные болота с дичью. Озеро, необыкновенно красивое и глубокое, пополнялось рукавом от Аксия, одной из главных македонских рек, а из него истекала река Лудий, глубина которой позволяла носить на себе корабли, выходить к морю, и дальше. Через Пиэрию Македония могла общаться со всей Грецией. 
Для осуществления своих дерзостных замыслов царь пригласил талантливых греческих зодчих, ваятелей, скульпторов, художников. Знаменитый и невероятно дорогостоящий художник Зевксис украсил новый дворец изумительными фресками. Сократ так и не появился в Македонии, хотя его здесь ожидали, но философ интересовался этой страной и народом, внимательно выслушивал людей, кто посещал в Пелле. Говорили, Сократ одобрительно высказался в отношении обустройства Пеллы: «Люди приходят издалека, чтобы увидеть этот чудесный дворец македонского царя с росписями Зевксиса. Архелай истратил на художника четыреста мин* серебра, а на себя же самого – ни обола*! Это ли не пример для подражания прочим властителям?»… 
Выбирая придворного врача, Архелай остался верен традиции македонских царей: пригласил на должность врача Фессала, сына Гиппократа с Коса, прекрасного медика и, заодно, толкователя сочинений своего знаменитого отца. Фессал, пребывая при дворе Архелая, написал три книги о врачебном искусстве, которые будоражили умы многих греческих лекарей. 
	Архелай сумел заманить в Македонию самого Еврипида (408 г. до н.э.), знаменитого трагедийного поэта, который, несмотря на преклонный возраст, к удивлению многих, не отказался от поездки к «варварам». Хотя причиной его переезда в Македонию послужила, скорее всего, обида на сограждан, не оценивших талант поэта в последнем состязании с Ксеноклом в Афинах.	Поэт прожил в Македонии два года, успев до кончины написать несколько трагедий, среди которых наиболее известные – «Архелай», «Вакханки», «Ифигения в Авлиде». 
	Царский дворец Архелая посещали ещё многие греческие знаменитости, такие как историк Фукидид, поэты Херил и Павсаний из Керамика. Все они «отрабатывали» гостеприимство Архелая своим творчеством, бесценными для истории Греции произведениями, не забывая упоминать добрым словом Македонию и царя македонян. Сочинитель коротких стихов-сколий и торжественных гимнов-дифирамбов кифарист*Тимофей из Милета, выступая среди греков, в стихах возвеличивал «македонское чудо» - Пеллу. 
При реализации дерзновенного градостроительного проекта у Архелая многое получилось, за что последующие македонские цари, полюбив Пеллу, вспоминали его добрым словом. Но он не смог, как задумал, через эллинизированную Пеллу воздействовать на культуру и общественную жизнь всей Македонии, как это делали Афины и афиняне в своем влиянии на Аттику и остальную Грецию! Несмотря на внешний «эллинский облик», Пелла не превратилась в некую копию греческого города, осталась самобытной – только для македонян.
	 В своем желании превзойти греков, царь Архелай заложил у горы Олимп город Дион, где устроил однажды «Всемакедонские Игры» - по образцу и подобию Олимпийских игр на Пелопоннесе. В Дионе состязались македонские атлеты, музыканты и поэты, показывали драматические спектакли на местную тематику. Были приглашенные из греческих городов, участники состязаний и гости.
Архелай не успел осуществить всего, что задумал, - а планы по переустройству Македонии у него были огромные. Через четырнадцать лет пребывания на престоле заговорщики убили его в собственной спальне. История Македонии богата подобными примерами, потому что определенной части влиятельных князей, из горных областей, никогда не нравились деяния собственных царей, если они тяготели к единению с Грецией, к эллинской культуре. В таких случаях древние иллирийские гены играли большую роль: созрел заговор македонской элиты, а орудием избрали царского возлюбленного, постельничего Кратера. Нашелся и повод: царь обещал выдать за него одну из своих дочерей; слова не сдержал. А царям, тем более сыну рабыни, подобные ошибки не прощаются! 
Главный исполнитель убийства, как было ему обещано, стал новым царем, но пережил своего бывшего хозяина… три дня. Кратера зарезали другие заговорщики. 

ОРЕСТ И ДРУГИЕ
После убийства Кратера новые заговорщики, из придворной же знати, возвели на царский престол Ореста, малолетнего сына убитого царя Архелая. Но у многих было ещё на памяти, что сам Архелай стал царем «не совсем правильно». Началась околопрестольная борьба, не позволявшая Македонии обрести нового царя почти десять лет, что породило череду дворцовых переворотов и межродовых распрей. Македонский народ опять забыл о мире и покое, – а это благоприятнейшее время для раскола страны. И Македония вновь «обеднела» на несколько провинции, среди которых значимые - Линкестида* и Элимея*. 
            Все годы политического брожения на македонском престоле сидел юный Орест, но с ним никто не считался, потому что страной управлял его опекун Аэроп, ближайший родственник и самый влиятельный в Македонии владетель Линкестиды. В 396 году до н.э., в преддверии совершеннолетия Ореста, его опекуну надоела неопределенность. Состоялся заговор,  в результате которого Ореста окончательно отлучили от власти, назначив на его место Аэропа II. 
Через три года этого Аэропа свергнул Аминта II, внук Александра I, полагавший, что у него имелось больше прав на македонский престол. 
Не прошло и года, как заговорщики с князем Дердой из Элимеи убили Аминту, и царем становится Павсаний, сын Дерды. Павсаний не избежал участи престолоискателей:  на этот раз очередной заговор составил Аминта III, правнук Александра I. Он и стал, наконец, долгожданным царём македонян.
	                                            
АМИНТА III 
Царь Аминта III известен, как отец Филиппа II и дедушка Александра III Македонского, основателя первой в мировой истории эллинистической Империи. 
Предки Аминты, представителя знатной семьи линкестов, происходили из древнего рода Бакхиадов, выходцев из Пелопоннеса. Первый Бакхид основал в Коринфе царскую династию (924 г. до н.э.), после чего его потомки правили двести семьдесят лет, пока Кипсел, пришедший к власти в результате народного недовольства, изгнал всех богачей и знатных коринфян; в их числе были Бакхиады. Вначале они укрывались в Спарте, затем перебрались в в Линкестиду, одну из исторических областей Македонии. Члены их семьи всегда присутствовали в дворцовом окружении и периодически занимали македонский престол, военные отряды линкестов контролировали соседствующие с Македонией области: Пелагонию*, Орестиду* и Элимею – всё, что позже стало называться Верхней Македонией. 
Престол достался Аминте поздно, он был уже в возрасте. Заинтересовав влиятельных военачальников, по сговору с ними, он устранил Павсания и остальных претендентов на власть, что позволило ему царствовать двадцать три года. Аминта страстно желал наследника, но у него была только взрослая дочь. Тогда он сделал смелый для его возраста шаг – бросил жену, чтобы соединиться брачными узами с юной Эвридикой, внучкой царя Арридея. Расчет оказался верным: молодая жена родила царю троих сыновей подряд; Филипп был самым поздний, младший, когда престарелый супруг, казалось бы, уже не помышлял о любовных играх. Именно эти обстоятельства впоследствии не раз вызывали в придворном окружении нездоровые слухи о супружеской неверности молодой Эвридики. Да, Аминте доносили, что у неё есть любовник – Птолемей, молодой муж дочери Аминты - её зять. Но царь, или не верил, или не желал громкого скандала, или же действительно ничего не слышал и не видел. Так и ли иначе, не принимал никаких решительных действий: мирился с пребыванием рядом Птолемея и Эвридике ничего не говорил… Такое отношение Аминты к супружескому долгу позволило противникам Филиппа в дальнейшем шептаться, или громко кричать, – по обстоятельствам, - что занимает он престол незаконно, ибо внебрачный сын не годился для престолонаследия! 
С несмываемым позорным пятном малыш Филипп появился на свет, с ним он рос и мужал, а когда всё же достиг власти и стал македонским царем, постарался исправить подозрительную родословную женитьбой на Олимпиаде, «принцессе чистой царской крови». Чтобы хотя бы дети его были вне генеалогических подозрений!
Но бездеятельность Аминты в отношении поведения собственной супруги привела однажды к тому, что Эвридика вознамерилась убить мужа. Подговорила на это неблаговидное дел своего любовника, взамен пообещав престол: выйти за него замуж, как вдова царя, чтобы был повод провозгласить царем. Однако дочь Аминты, не простив мужу измены, узнала о заговоре. Она донесла отцу. Весь царский двор замер в ожидании ужасной развязки, но, к всеобщему разочарованию, Аминта и в этом случае не наказал Эвридику. Наверно, ради сыновей, которые любили свою мать! Не наказал он и Птолемея. А может, не успел, так как вскоре тихо скончался, от старости.

                                   ***
Царствование Аминты проходило в обстановке постоянных междоусобиц и борьбы за власть. На беду, в приграничные области Македонии в очередной раз вторглись варварские племена иллирийцев. Не встречая отпора, они беспрепятственно грабили население, а потом остались зимовать на захваченных землях. Обнаружив слабость царской власти, подняли головы приграничные греческие города и поселения, ранее пребывающие в мирном союзе с македонянами; они потребовали от Аминты убрать от них военные гарнизоны, размещенные прежними царями, и невмешательства в их суверенитеты. Жители Олинфа*, например, призвали к союзу против Македонии города Халкидики, собрали объединенное войско, захватили и разграбили новую столицу Пеллу. 
	Но эллинам надо было знать несгибаемый нрав и мужество македонян и крепкий характер царя Аминты. Он сумел организовать сопротивление отрядов храбрецов из горных областей, возглавил войско и напал на олинфян с союзниками; разгромил и прогнал за пределы Македонии. Правда, в этом Аминте помогли Спарта и Фессалия, которым не очень нравилось возвышение и усиление Олинфа. Но Македония была спасена, Аминта сохранил для себя царский престол. 
Но даже после таких бурных непредсказуемых событий и неприятностей он не отвратил своё сердце от Эллады, продолжал искать место для Македонии в единой семье эллинов. По этой причине Аминта идет на сближение с прибрежными греческими городами, своими недавними обидчиками, обещая всяческие блага и поблажки в сношениях с Македонией. Этот шаг не остался без внимания - в регионе достаточно долго сохранялся хрупкий, но всё же - мир. Именно в это время в кругу его близких друзей оказался греческий врач Никомах, отец ученого и философа Аристотеля, будущего наставника царского наследника Александра. 
	                                                                
                АЛЕКСАНДР и ПЕРДИККА
После смерти Аминты македонский престол переходил к старшему сыну Александру, увы, пока малолетнему. Поэтому вдова царя, Эвридика, предложила старейшинам назначить для неё и троих малолетних детей агната, то есть, опекуна. Так требовали законы предков, ибо даже жена царя после его смерти не обладали имущественными и гражданскими правами, не говоря уже о малолетних детях. По её предложению, опекуном стал Птолемей, к которому она уже не скрывала своих любовных чувств. 
В 370 году до н.э., достигнув совершеннолетнего возраста эфеба, Александр официально вступил на престол, приняв имя Александра II. Но через год во время праздника, когда юный царь весело танцевал, он внезапно споткнулся и упал; врач потом объявил, что он мертв… Шептались по углам: «Отравили…», но никто не осмелился назвать имя отравителя. После этого печального случая Птолемей развелся с женой и, не боясь осуждения, в тот же месяц женился на Эвридике. Власть в Македонии теперь всецело принадлежала ему и Эвридике, хотя законным преемником престола считался второй сын Аминты – Пердикка. Но он по малолетству не мог исполнять царские обязанности. 
Но через год кто-то надоумил юного Пердикку, и он стал проявлять мужской характер: открыто возражал против любых решений Птолемея, требовал лишить неограниченной власти и обязанностей опекуна. Не встретив поддержки в Македонии, ибо многие боялись всесильного Птолемея, Пердикка обратился за помощью к Фивам, и фивяне, большие любители всяческих политических конфликтов,  охотно откликнулись. 
В Македонии появился вооруженный отряд под командованием Пелопида, известного военачальника-беотарха. Пелопид быстро разобрался в ситуации, принял сторону Пердикки и… поддержал Птолемея. В 365 году до н.э. вмешательством Фив Македония была разделена на две неровные части: большая досталась новому мужу Эвридики. «Ради спокойствия и мира среди македонян», Пелопид распорядился забрать заложниками пятьдесят детей из родовитых македонских семей. Первыми в списке значились: Филоксен - сын Птолемея от дочери царя Аминты, и Филипп - младший сын Аминты и Эвридики. Прощание с родными для детей и подростков было мучительным испытанием. Но, как показали дальнейшие события вокруг македонского престола, возможно, решение Фив обзавестись подобной гарантией благонадежности Македонии спасло маленькому Филиппу жизнь... 

                                                                          Глава III
	                                        ФИВАНСКИЙ НАСТАВНИК

Когда Филиппу исполнилось семь лет, отец забрал его из женской половины дворца, гинекея, где он до той поры всецело принадлежал матери. Пора сыну становиться мужчиной! Из Греции вызвали учителей, мудрых наставников юношества, а от них подрастающий царевич получал знания, приличествующие его возрасту и родословной. Помимо греческого языка и письма он изучал историю Македонии и греческих царей, ещё арифметику, а через Гомера знакомился с поэзией. Помимо общеобразовательных наук мальчик осваивал гимнастические упражнения – на это имелся опытный педотриб, а тренер фехтования, гопломах, показывал приемы владения мечом. Мать Эвридика настояла, чтобы Филипп учился игре на кифаре, потому что музыка для эллина вместе с атлетикой и физической нагрузкой представляла собой необходимую часть благородного* воспитания царского отпрыска. Филиппу нравилось учиться, но когда он узнал, что  из Афин пригласили ритора*, похоже, возмутился по-настоящему. Прибежал к отцу, чуть не плачет:
- Отец, я хочу стать хорошим воином! Зачем мне знать искусство греческой болтовни? 

Жесткий голос Аминты привел его в чувство: 
- Сын мой, царям не чужда ни одна из наук, и от того, чем ты овладеешь в юности, зависит, сколькими народами мира ты сможешь управлять. А в этом деле риторика – незаменимый помощник. Это великое искусство выше других искусств, и оно дается не каждому. Представь: ты говоришь, - и те, кто тебя слушают, делаются твоими рабами по доброй воле, а не по принуждению. 

- А разве не пленные враги становятся рабами? – удивился сын.

- В том случае, мой мальчик, если враг вооружен и не сдается, его надо убить или пленить. Но победы можно добиться не только на поле сражения, но и благодаря умелым переговорам, которое называется дипломатия. Не зря греки говорят: «Если позорно не уметь владеть своим телом, то не менее позорно не уметь владеть словом!» В Спарте, я слышал, полководец, достигший цели своими речами, переговорами, удостаивается чести эйситерии - жертвовать богам целого быка, а победившему в открытом бою - позволяется лишь петуха. К тому же, цари имеют дело не только с врагами, но и с собственным народом. А как добиться царю, чтобы народ подчинился его воле, чтобы доверял? Не мечом же! Вот и выходит, что царское слово и разум более достойные и подобающие нам средства действия, нежели это будет только сила и отвага. 
	
Сын долго помнил, как отец, обычно строгий, неприступный из-за своих дел, в тот день разговаривал с ним. При этом ласково гладил по голове, со вниманием вглядываясь в черты лица сына. Филипп был благодарен ещё своему учитель риторики, который любил повторять: «Слово – величайший владыка, оно видом малое и незаметное, а дела творит чудесные – может страх прекратить и печаль отвратить, вызвать радость и усилить жалость к поверженному». Молодому македонскому царю Филиппу пригодились советы старших: прежде чем идти на врага с оружием, не угрозами, а сладостными речами, уговорами и клятвенными заверениями мира и дружбы побуждал Филипп принимать его условия. Хотя ему противостоял самый знаменитый афинский оратор своего времени, непримиримый Демосфен*, а Исократ* и Эсхин* оказались в плену его обольстительных речей. Но если кто продолжал упорствовать, карал мечом! 

          ФИВЫ, 370 год до н.э.
Пребывание на чужбине для македонских мальчишек, которым исполнилось по девять – тринадцать лет, показалось пугающим лишь на первых порах, когда впечатления от расставания с родными оставались ещё свежими; к тому же здорово досаждали жители Фив, взрослые и дети, - любопытствующие, а то и озлобленные. Со временем каждая из сторон успокоилась, мальчишки притерлись к чужим для себя обстоятельствам, как новые жерновальные камни после первых помолов. Так часто бывает, когда в зверинце однажды поселяется диковинный зверь: первое время вокруг толпится народ, тычет пальцами, хохочет, а потом диковинное зрелище надоедает, зверя оставляют в покое и даже забывают покормить…
Детей расселили в домах зажиточных фивян, по двое-трое; среди малышей обязательно находились старшие, братья или близкие. У них не было слуг - «ни няньки, ни дядьки», – все делали сами, несмотря на малые годы, но такое положение никого не тяготило. В Македонии они привыкли к строгим, порой, суровым методам домашнего воспитания. Оттого на трудности не жаловались, справлялись, как есть, и на людях слабостей не показывали. Разве что иногда тайком плакали, когда во сне привидятся знакомые места и лица. Питались маленькие македоняне за одним столом с членами семей, где проживали. Городская казна выделяла для этого их хозяевам небольшие средства на содержание - достаточные, если экономить и не позволять есть лишнее. Но дети, ведь, росли! Кому-то из дому передавались деньги – изредка, но  случалось так, - и тогда у них был праздник: прикупалось съестное у бродячих лоточников – больше, сладости. 
Филоксен, сын Птолемея, жил в доме Пелопида под наблюдением воина-ветерана – то ли оберегал, то ли стерег. За остальными заложниками тщательного надзора не велось; Филипп был в их числе. Да и куда детям податься из чужого города, окруженного высокими стенами, с воротами под надежной охраной? Они могли пригодиться только политикам, да и то неизвестно – кому и когда… 
Иногда македонские дети заболевали, тогда их неохотно лечили здешние врачи, считая представителями недружественного государства. Но, ведь, не секрет, мало кто из них разбирался в детских болезнях! Клизма да припарки, и в основном, полагались на советы Гиппократа Косского: «Что не излечивают лекарства, то излечивает железо; что не излечивает железо, то излечивает огонь; что не излечивает огонь, то излечивает смерть»... Поэтому не удивительно, многие юные македоняне умерли за годы пребывания в Фивах …
И всё равно, подростковый возраст - время, когда отсутствие бдительной опеки родных и близких вызывает желание безудержной свободы, требует приключений, и поскорее хочется стать взрослым... 

	 			ГОСТЕПРИИМНЫЙ ДОМ

Филиппу повезло: как царского сына, его определили к известному военачальнику Эпаминонду. Новое жилище выглядело неожиданно скромно: дом деревянный, невеликий и, по виду, древний, тогда как знатные фивяне и военачальники строились заново, сплошь из камня. Скудная обстановка внутри дома также вызывала удивление. Даже домашний алтарь, где теснились семейные божки, кумиры, выглядел неброско, был украшен лишь цветами. Не так, как у знаменитостей и богатеев. А когда Филипп однажды осмелился спросить, отчего в доме мало достатка, хозяин отшутился:

                                                 (продолжение следует)