АНАТОЛИЙ ИЛЬЯХОВ  
   		
                                          ВЫДАЮЩИЕСЯ ЛЮДИ ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ
                      ТРИУМФЫ И ПАДЕНИЯ

Эта книга об античном правосудии, когда судьбы людей решались народным голосованием, независимо от их признания, заслуг, должностей, богатства или знатности. Имена пострадавшей стороны хорошо известны – Пифагор, Эзоп, Эсхил, Мильтиад, Перикл, Ксенофонт, Сократ... Мудрецы, цари, полководцы, писатели… Разные родословные, разные темпераменты и разное проявление любви к Отечеству. Но в книге их объединяет одно – вначале общенародная признательность, любовь и слава, безграничное народное доверие, у некоторых - стремительный взлет к вершинам власти. Потом стремительное низвержение со всех пьедесталов, несправедливое осуждение и полное «всенародное» презрение, даже забвение... Затем сожаление о свершившемся злодеянии.

СОДЕРЖАНИЕ: 
От Автора.
Глава 1. НА СУД БОГОВ.   Фемида без повязки.   Юстиция, Дике и Астрея.
Глава 2. У ИСТОКОВ ПРАВОСУДИЯ.   Ликург: «В Спарте всё спокойно».   Залевк: «Возьмите глаз мой!».   Драконт: «Жестокость против зла».   Солон: «Нельзя убивать время».    
Глава 3. ГОСУДАРСТВО – ЭТО Я?   В оковах свободы.   У государства в рабстве.   Суд, Честь и Совесть народа: Ареопаг; Экклесия; Гелиэя.   Суд и Право.     День суда.
Глава 4. СУДЬИ И СУДЬБЫ.   Пифагор: «А земля-то круглая!».   
Дионисий и пифагорейцы.      
Амасис: «Всё приятное – во сне».   
Эзоп: «Неправедный суд в Дельфах».     
Мильтиад: «Тюрьма для героя».  
Кимон: «Сын за отца – в ответе»
Фемистокл: «Наказанный гений».   
Эсхил: «Побить камнями».   
Софокл: «Что может защитить поэта».     
Фукидид: «Моя история послужит искуплением».  
Левтихид: «На чем сидишь, царь?».   
Павсаний: «Кирпич от матери».   
Перикл: «Не подвергай жену наказанию».   
Перикл-сын: «А Сократ – против!»
Ксенофонт: «Судить героя и простить».  
Демокрит: «Мудрость не подсудна».   
Сократ: «Я уличаю вас в злодействе!».   
Алкивиад: «Народ ошибок не прощает».   
Эпаминонд: «Мои победы – мне в оправдание!».    
Фокион: «Я признаю себя виновным».   
Герострат: «В смертной казни отказать».    
Агис: «Я лучше моих убийц».    
Фрина: «Не судите красоту».   

От Автора: 
…Законодателю Локриды Залевку сообщили, что его единственного сына уличили в любовной связи с замужней женщиной. Боги послали Залевку это испытание, ибо он сам настоял перед локрийцами на введении жестокого наказания, по которому за подобное преступление полагалось лишение глаза; сын его был увечным – имел всего один глаз… 
Чтобы не отступиться от закона, Залевк предложил судьям свой глаз в погашение вины сына. Суд учёл обстоятельства и согласился... 

Эту не вымышленную историю сообщил Геродот* (ГЕРОДОТ (490-430 до н.э.) -  греч. историк из Галикарнаса (М.Азия). Путешествуя, писал «путевые заметки», из которых позже получилась великолепная «История». Сочинение проникнуто убеждением, что «история делается людьми, но боги при этом или помогают, или мешают». Благодарные соотечественники назвали Геродота «отцом истории»), и она по праву занимает место в нашей книге. Студент юридического факультета и аспирант, адвокат, судья и работник прокуратуры, и, безусловно, любитель античной истории, обнаружат здесь для себя достаточно познавательного материала, чтобы дополнить свои знания о легендарной истории Древней Греции.
                                               Глава 1. НА СУД БОГОВ 
                                                (вместо предисловия)

ФЕМИДА БЕЗ ПОВЯЗКИ. 
Мы настолько приучены к современному изображению богини Фемиды с повязкой на глазах, что даже не подвергаем сомнениям этот, безусловно, спорный факт. Но так заведено с древнейших времен! 
На самом деле, скульптурные изображения Фемиды в исполнении античных ваятелей обходятся без повязки на глазах - ни грозного меча, ни весов в руках! А вот популярная у римлян богиня Эквитас, своим озабоченным видом, имела подобные принадлежности. В левой руке держала рог изобилия, а в правой «весы правосудия», олицетворяя правоту и законность в судебном производстве. По этой причине в римском Праве закрепился термин aeguitas, обозначавший «чувство справедливости, направленное на смягчение суровости строго формального наказания». А лицом и атрибутами Эквитас все же напоминает суровую и величественную Афину, «вечнодевственную» богиню мудрости и разума - когда пребывает в гневе. 
За какие же заслуги люди возвели Фемиду на пьедестал олимпийского правосудия?  Чем заслужила доверие у богов и людей? Ответ попытаемся найти в греческой мифологии.
 Фемида - она же, Темида, или Темис, - принадлежит семье бессмертных титанов и титанид, детей  «первобогов» Урана и Геи. В то время, когда Зевс осмелился бороться за верховенство на Олимпе с родным отцом Кроносом, титаны приняли сторону Кроноса, за что пострадали после поражения: Зевс низвергнул их в бездонный Тартар. Фемида вместе с сестрами не принимала участия в битве богов, избежав печальной участи братьев.
Богиня совсем молоденькой вышла замуж за титана Иапета, родила сыновей, славных героев греческих мифов: Прометея, Менетия, Эпименетия и Атланта. Иапет в титаномахии сражался против Зевса, за что пропал в подземельях Тартара. Его супруга в безутешном горе осталась с детьми одна. 
У Фемиды обнаружился чудесный дар предвидения, что, правда, неудивительно для богов Олимпа. Она предупредила сына Атланта, что однажды Геркулес, сын Зевса, похитит волшебные золотые яблоки в саду дочерей бога, Гесперид. Как свидетельствуют греческие мифы, только этим можно объяснить враждебный прием, оказанный позже Атлантом Геркулесу.
Любящая мать открыла Прометею тайну, которую не знал даже сам Зевс. Оказывается, Зевс добивался любви морской нимфы Фетиды, но тогда на свет должен появиться его сын, который окажется могущественнее отца. Прометей хранил тайну, пока бог не наказал его за своеволие – он подарил людям бессмертный огонь, - приковав к высокой скале на Кавказе. Сюда каждый день прилетал огромный орел и клевал его печень, принося ужасные страдания. Прометей сильно страдал, пока не открыл громовержцу предсказание своей матери. Зевс решил не испытывать свою божественную судьбу, - свадьба с Фетидой у него расстроилась. 
Зевс после этого случая долго не мог сделать свой новый выбор, и тогда Фемида, уже опытная в любовных утехах, решила женить его на себе, сделавшись властительницей Олимпа. Волшебные притирания и молодящие эликсиры сделали её и без того безукоризненную внешность настолько привлекательной, что Зевс загорелся любовным желанием. К тому же Фемида  уговорила проказника Эрота пустить серебряную стрелу в сердце бога, и как только любовная стрела достигла цели, Зевс попал в устроенные тенета: принял приглашение побывать у неё в гостях. А там уже, в мягкой постели, усыпанной благоуханными цветами, познал божественное наслаждение... 
Целый год провёл Зевс у Фемиды, забыв о времени и важных делах, а когда вернулся во дворец, объявил всем о намерении жениться на ней. 
                                                   ***
Фемида знала, что рождение детей укрепляет семейные узы. Поэтому хорошо постаралась. Правда, от Зевса у неё были пока только дочери. Это были горы (оры) – прекрасные, благожелательные к людям богини «Времени Года», приносящие цветы и плоды: Фалло - богиня цветения, Ауксо - богиня прорастания, Карпо - богиня плодов. Следом родились Эвномия – «Законный порядок», Дике – «Справедливость», Эйрена – «Мир»; другие дети - Феруса, Евпория, Ортозия, Анатола, Музыка, Гимнастика, Нимфа, Месембрия, Спонда, Дисида и ещё Авга. Все умели влиять на земную погоду, посылать весенние грозы и дожди, обеспечивающие плодородие на полях и в садах. Оттого в древнегреческом искусстве всех гор, детей Фемиды от Зевса, изображали изящными, молодыми девами цветущей наружности, как бы олицетворением юной, нежной красоты.
Вместе с матерью дочери Зевса сообщали жизни богов и людей размеренность и порядок. Рядом с могущественным супругом Фемида чувствовала себя уверенно, не боялась подавать и ему советы. Например, подсказала Зевсу хороший повод развязать войну Трои с греками-ахейцами, когда он это задумал ради того, чтобы  возвеличить род полубогов и одновременно истребить «лишние» племена людей, неугодных богам. Это по её подсказке на свадьбе у Фетиды и Пелея появилась богиня раздора Эрида со своим яблоком «Прекраснейшей!». Зато ни Зевс, ни Фемида не взялись в тот день присуждать приз кому-либо из богинь, соперниц по красоте! И по её же совету Зевс поручил Гермесу отыскать юного пастуха Париса, оказавшегося младшим сыном троянского царя Приама, чтобы он взял на себя эту неприятную обязанность третейского судьи. 
Но, увы, супружеское счастье Фемиды длилось не так уж долго. У возмужавшего Зевса менялись вкусы и представления о женской красоте, чувственных переживаниях и супружеских обязанностях. А у Фемиды уже не хватало сил и настойчивости удерживать супруга в тесных семейных оковах. Но она поступила мудро: первая подала мысль о разводе, говоря, что так будет им обоим лучше! Супруги расстались без взаимообидных ссор и громких скандалов,  тем более, дележа общего имущества и детей. После расставания с Фемидой Зевс стал поглядывать на Геру, свою родную сестру, строя планы на новую женитьбу. 
Зевс оценил мудрость и верность Фемиды, поэтому после развода она осталась при нём советницей вместе с совместной дочерью Дике. По велению громовержца Фемида созывала собрания богов и, бывало, председательствовала на пирах. А когда Гера стала новой супругой Зевса и царицей Олимпа, Фемида наглядно проявляла уважительное отношение к ней, на пирах сама подавала ей чашу с нектаром, «напитком бессмертия». Зевс назначил бывшую супругу верной своей помощницей, хранительницей законов, и теперь она – «защитница правды, права и порядка», день и ночь, следившая за всем, что происходило на Олимпе. Зевс поручил Фемиде присматривать за организацией и соблюдением законности и порядка в собраниях у людей на земле. Если народные заседатели и правители решали спорные дела не по справедливости, попирая законы, на свой манер или за взятку, справедливая богиня Дике сообщала отцу, а бог уже карал виновных с присущей ему суровостью и непоколебимостью.
Ещё одной важной заботой Фемиды были путешественники, странствующие в дороге, кто искал гостеприимство. Она помогала найти безопасный кров на ночь. Ещё оберегала людей угнетенных, претерпевших несправедливое порабощение, отчего её часто называли «Благоразумная» или даже «Благосветная». 
Вот и выходило, что повязка на глазах Фемиде вовсе не была нужна! Она не могла себе позволить, хоть на миг, забыться и отвлечься от дел земных, суетных! 
А человечество благодарно Фемиде за то, что она посоветовала Пирре и Девкалиону, сыну Прометея, построить себе ковчег, спастись от безжалостных вод Потопа, а затем возродить людской род, бросая через плечо камни. Она знала, что камни – это кости Матери-Земли. «Закутав головы и распустив пояса, Девкалион с женой Пиррой собирали камни и бросали их через голову: из камней, брошенных Девкалионом, появлялись мужчины, а из камней, брошенных Пиррой – женщины»* (Превращение камней в людей, вероятно, является ещё одним заимствованием, принесенным эллинами с Востока. Иоанн Креститель упоминает легенду, согласно которой «Господь может сотворить детей Авраамовых из камней пустынных (Матфей, 3,3-9; Лука, 3, 8). Когда Зевс узнал о самоуправстве Фемиды, он вознегодовал, но было уже поздно, что-либо сделать обратное! Фемида сказала Зевсу:  
- Мой Зевс! Если ты уничтожишь всех людей, кто будет приносить жертвы и петь гимны восхваления в твою честь? – и Зевс согласился с ней.

ЮСТИЦИЯ, ДИКЕ И АСТРЕЯ. 
Теперь, когда внесена ясность в отношениях Фемиды, Зевса и простых смертных, проявим интерес к другой богине - Юстиции (с лат. Justitia – Справедливость), божеству из римской мифологии. Термин «Юстиция» (лат. Justia) как определитель справедливости и законности впервые появился в Риме в ту пору, когда его жители осторожно, по наитию, возводили величественное здание собственного Гражданского Права (с лат. «ius civile»). При этом культура порабощенной Эллады, в не меньшей мере, риторика, философия и, безусловно, правовые основы греческого законодательства, послужили тем самым составом, которые надежно упрочили его кладку. С тех пор  римляне называли «юстицией» целое устройство судебных учреждений и ведомств и собственно Правосудие, ставшее предтечей законодательств многих поздних европейских государств. Сами же эллины, разобщенные по суверенным городам-полисам, увы, так и не решились на создание общегосударственных институтов юстиции, наивно понадеявшись на уникальность народной демократии. 
Но римская богиня Юстиция, как олицетворение справедливости, отождествлялась не с греческой Фемидой, а с Дике, её дочерью от Зевса. Именно она в Древней Греции покровительствовала Праву, судьям и судебным заседаниям. Большой знаток  повседневной жизни богов Гесиод* (ГЕСИОД (VIII – VII вв. до р.х.) – греческий поэт. Родился в Киме (М.Азия), в детстве переселился с семьей в Беотию (Средняя Греция). Увлекся искусством рапсодов – сказителей, декламаторов текста нараспев, одерживал победы в состязаниях рапсодов на о.Эвбея. Согласно преданию, он составил конкуренцию живому Гомеру. После смерти отца, он с братом Персом унаследовал большое имущество, но друзья посоветовали ему судиться с братом, в результате Гесиод потерял свою долю. Это событие не прошло мимо Гесиода: он изобразил свои отношения с братом в большом поэтическом произведении «Труды и дни», и  оно к тому же оказалось  интересным описанием нелегкого земледельческого труда, имевшим множество назиданий и нравоучений. Хорошо известны его «Теогония» - о происхождении богов, и «Щит Геракла». Легенда гласит, что «в 80 лет он соблазнил деву Климену, чей брат убил его, бросив тело в море. Климена родила сына – будущего лирического поэта Стесихора), утверждал, что Дике носила ещё одно имя – Астрея, означавшее «Звезда-Дева»; она жила среди людей, в отличие от других богов, которые только посещали землю. Богиня направляла помыслы людей на добрые дела, к ней обращались за советами и разрешениями споров, и она их мудро разрешала. С особенным пристрастием Дике следила за нравственностью и добропорядочностью людей, проявляла нетерпимость ко лжи, обману и коварству. Это было время бога Кроноса, когда на земле процветал «Золотой Век». 
	После появления на Олимпе Зевса с молодыми богами греков, «Золотой Век» канул в безвозвратное прошлое; исчезли людская беззаботность и беспечность, покой и мир сменились жестокостями «Железного Века». Каждый человек теперь мог безнаказанно убить себе подобных ради добычи, рабов и плодородных земель. И делал это ещё ради того, чтобы самому не быть убитым более сильным и дерзким человеком! Многим из людей жизнь становилась в тягость, они забывали своих богов, не совершали жертвоприношений, сомневаясь, а нужно ли все это им, людям…  
Богиня Дике пыталась увещевать их, призывала жить в мире и согласии, усмиряла дурные страсти, призывая к возрождению любви к богам. Но люди не понимали Дике, и она, оскорбленная, вознеслась на Небо, откуда «воссияла созвездием в зодиаке Девы»... И только тогда люди поняли, чего они лишись! Они молили богиню вернуться, но Дике-Астрея  осталась на Небе - далекая, строгая, неподкупная…  
С тех пор Дике представлялась эллинам в образе «вечно действующей силы, которая могла рассудить человека, наградить его за праведные дела или наказать за преступление». 
В Древней Греции долгое время отсутствовали «писаные» законы. Общество послушно управлялось установленными обычаями предков и оракулами. А если имелась нужда рассудить спорящие стороны, жрецы вопрошали богиню Дике, ожидая проявления её божественного знака. 
                                                                         
НЕМЕЗИДА. 
Богиню Дике всегда сопровождала божество, которое люди называли Немесидой; она была дочерью Никты (Ночи). Немесида - богиня Судьбы, которая, полагаясь на внутреннее чувство справедливости или, скорее, на божественную интуицию, посылала человеку счастье или несчастье, воздавая должное по его делам или намерениям. Её решение невозможно было оспорить, даже у Зевса, потому каждый смиренно соглашался, получая от богини награду, но чаще наказание. Она жестоко преследовала человека за гордыню и, если он выходил за пределы собственного жребия, посылала ему потери и несчастья. А кому досталось в удел слишком много счастья по сравнению с другими, отнимала без сожаления часть этого счастья, чтобы передать другому, менее удачливому. И тогда, по её мнению, в человеческом обществе восстанавливалось справедливое равновесие.
У Немезиды судьба оказалась сложной, даже для божества. Во-первых, её нередко отождествляли с Адрастеей, богиней «неизбежности», хотя по существу они изначально имели разные правовые полномочия. Гомер же не упоминает её как самостоятельную богиню, это имя у него употребляется лишь для обозначения «упрека» или «порицания». Только Гесиод осмелился возвеличить Немезиду богиней, но ему - видней! Он воспринимает её как «воздаяние должного» и, следовательно, она определяет судьбу каждого конкретного человека. А по этим качествам Немезида похожа на Мойр* (*с греч. «доля, участь, судьба»), но и отличается от них – ведь Мойры от самого рождения человека прядут нити его участи, а Немезида судит по поступкам, впоследствии определяя для него награду или наказание. У античных историков и поэтов Немезида является людям в роли «карающей» богини, наказывая их за надменность, усмиряя высокомерие и гордыню. И поделом, - человек не должен выходить за пределы собственного жребия! 
Очевидно первое скульптурное изображение Немезиды появилось в Афинах после знаменитого сражения на Марафонском поле.  13 сентября 490 года до н.э. афинское ополчение под предводительством Мильтиада разгромило персидское войско, намного их превосходившее. Персы были настолько уверены в своей победе, что заранее привезли на кораблях вместе с войском  глыбы белоснежного мрамора с острова Парос, с намерением возвести в покоренных Афинах монумент собственного триумфа. Афиняне использовали нежданный «подарок» персидского царя, направив мрамор на изготовление изваяния богини Возмездия, или Немезиды.
На древнейших памятниках искусства тоже можно угадать изображение Немезиды, молодой девушки в возрасте красавицы Афродиты; затем её представляли зрелой женщиной с опущенным взором. Одна рука, поднесенная к роскошной груди, поддерживает скромное одеяние. В другой руке – символы власти: узда, меч и бич. В императорском Риме Немезида стала покровительницей солдат и гладиаторов 
                                                                       ***
Всякий порядок в жизни людей, законы и право, работа народных собраний и совета старейшин начинаются от Зевса и находятся под его покровительством, а Фемида, Дике и Немезида - его бессменные и мудрые помощницы. Сам бог Зевс для нарушителей законов, обычаев и религии - Аластор, или «Мститель». Он пребывает на Олимпе, который люди считают одновременно и Небом; здесь творит он природные явления и поддерживает жизнь на земле. Зевс сотрясает своим щитом, эгидой, внушая ужас богам и людям: грохочет гром и сверкают молнии в небе, на земле происходят бури и штормы, проливаются дожди. 
Рядом с золотым троном бога находятся два больших сосуда, из золота: в одном помещены «зловредные» дары для человека, в другом – «добрые»; Зевс разделяет их по своему усмотрению, взвешивая судьбу каждого человека на точных золотых весах. Он внимателен при этом – не дай, бог, допустить промашку – недовес или перевес! 
Как повелитель всего живого на земле, Зевс посылает эллинам знамения и знаки, и вещает оракулы в святилищах, а также пророческие сновидения, за что эллины назвали бога Паномфайос, «Всеведущий». Зевс охраняет государства от эпидемий, несчастий и разрушительных войн, за что в каждом греческом городе и каждом доме есть жертвенный алтарь в его честь. 
Но нередко Зевс обрушивает Зло на людей, если видит, что они преступают его законы. Эллины зовут его Сотер, «Защитник», или Алексикакос, «Отвращающий несчастье», или Полией, «Защитник города», или Фратрий, «Защитник фратрий, родовых сообществ», или Элевтерий, «Покровитель дома», или Гамелий, «Покровитель брака». А ещё Зевс для людей – Ксениос, «Оберегающий права гостя», Фиксий – «Покровитель беглецов, просящих защиты». Он земное божество ещё со многими именами: Катарсий – «Очиститель», Мелихий – «Милостивый», Морий – «Покровитель маслин», и ещё, ещё и ещё… 
Так повелось в Элладе не одну тысячу лет…	 
                                           
 			Глава 2. У ИСТОКОВ ПРАВОСУДИЯ 
		
Прежде, чем вникать в деликатную суть античного правосудия, нам следует вначале осмыслить обстановку, какая сложилась в Греции ещё до появления писаных законов. А ведь сначала было время, когда древние не ведали иных законов, кроме установлений своих богов, получаемых через служителей культа - магов и жрецов, представлявших племенную верхушку. Правосудие, как осмысленный институт, появилось, когда общество решило, что людьми следует не только управлять, но и добросовестно судить.
Итак, когда эллины убедились, что без «человеческих», человечных  законов дальше жить нельзя, свое Правосудие они все равно увязали не с мудрой и благоразумной Фемидой, а со строгими и неподкупными богинями Дике и Немезидой. Дике навечно закрепилась в греческом судопроизводстве как символ справедливости, а карающий меч Зевса, Немезида – как неотвратимое возмездие. По имени Дике суд и судебный процесс назывались одним словом - «дике», и место заседания, где вершился суд, - дикастерий, и судейское жалованье – дикастион; истец, подавший жалобу, считался дикасаменом. В паре с Немезидой, Дике добросовестно восстанавливала нарушенные права и свободы несправедливо обиженных людей, обеспечивая добросовестные гарантии в итогах каждого судебного дела. Главным было то, что каждый свободный гражданин теперь мог привлечь к суду, как соседа по кварталу, так и государство, если он считал себя пострадавшей стороной! 

ЛИКУРГ: В СПАРТЕ ВСЁ СПОКОЙНО. 
Между IX веком и первой половиной VIII века до н. э. царём в Спарте был Ликург, личность легендарная. Он интересен нам тем, что именно с него началось господство законного права не только над поведением каждого гражданина, но и над его жизнью и смертью. От установленных для спартанцев жизненных правил началось, по сути, законодательство и в остальных городах Эллады, а в гражданском обществе, наконец, проявилось уважение к закону и суду как государственному правовому институту. Через восемь веков после мудрого Ликурга завоеватель Эллады Рим, а за ним поздние европейские государства использовали его революционные положения в собственном законодательстве.
У Ликурга сложилась необыкновенная судьба, а современники не сомневались в божественной поддержке всех его деяний. После смерти старшего брата Полидекта, царя Спарты, Ликург, согласно традиции, занял престол. Но, узнав о беременности вдовы Полидекта, заявил, что откажется от царской власти, если родится мальчик. Родился мальчик Харилай. Ликург объявил его царём, а сам стал опекуном до совершеннолетия племянника. 
	Ликург добросовестно управлялся с возложенными обязанностями опекуна и правителя Спарты, пока родственники со стороны матери Харилая не распространили злонамеренные слухи. Будто он намеревается отравить младенца ради захвата власти. Не желая переносить необоснованных обвинений, Ликург с тяжелым сердцем оставил Спарту. Но когда прощался с близкими и друзьями, обещал вернуться, при условии, если сам Харилай этого захочет. 
Ликург отсутствовал в Спарте очень много лет. Он путешествовал по Элладе, посещал чужие страны, и везде познавал обычаи и обряды народов, беседовал со жрецами, обладающими древними знаниями социально значимых установок и положений. Его интересовали больше те из них, которые позволяли человеку пользоваться гражданскими свободами и добровольно подчиняться обществу. На Крите, где жили потомки пеласгов* (пеласги - племенная общность, которую в настоящее время невозможно идентифицировать, ни хронологически, ни географически, ни в языковом отношении. Считается, что пеласги происходили из Арголиды и Аркадии, в материковой части Греции, и некогда были соседями дорийцев. Самоназвание «пеласги» произошло от глагола «устанавливать, даровать закон», поскольку боги установили порядок мироздания.) и карийцев* (*карийцы - жители Карии, юго-западная часть Малоазиатского полуострова, славившиеся как искусные мореходы. Они заселяли многие прибрежные места и острова), носителями минувшей «Минойской культуры» * (*минойская культура - названа так по имени легендарного царя Миноса; достигла расцвета в III-II тысячелетии до н.э.), он познакомился с правовыми основами могущественного в прошлом загадочного критского государства, где обнаружил связь с цивилизованным наследием древних государств Передней Азии и, главным образом, с культурой древних царств Египта. После Крита Ликурга видели в Египте и Финикии. 
Тем временем его племянник Харилай, став взрослым, женился, и у него родился сын; появилась нужда в его воспитании. Царь Спарты, вспомнив о своем бывшем опекуне, приказал найти Ликурга и просить, чтобы он вернулся домой ради царского наследника. Заметно постаревший Ликург, набравшийся не только седины, но и мудрости, знаний, не стал тянуть с ответом. 
По пути в Спарту он посетил Дельфы, где находилось святилище Аполлона, запросил оракул. Был ответ: 
«Боги вручают Ликургу слабая Спарту, которая укрепится могуществом через законы»... 

Ликург, уверовавший в свою божественную миссию, с радостью и надеждами возвратился домой. 
Оказывается, жители Спарты не забыли Ликурга, и, к тому же,  когда узнали об оракуле, непередаваемо возрадовались. Они уже давно желали иметь законы, оберегающие их жизнь от своеволия сильных и случайностей. 
Царь Харилай назначил Ликурга наставником своего сына-наследника, но прожил после того совсем недолго. Умер от неизлечимой болезни. И тогда жители Спарты, пренебрегая обычаем престолонаследия, избрали Ликурга своим царём, поскольку ожидали от него скорейшего исполнения начертаний дельфийского оракула.  
С первых же шагов во власти новый царь занялся тем, что хорошо познал в своих странствиях – законотворчеством. В результате появилась знаменитая «законодательная реформа Ликурга», главной особенностью которой стала ликвидация социального неравенства в обществе. Но этого можно было добиться лишь за счёт полного отрицания личной собственности граждан. Такого поворота событий никто в Спарте не ожидал!
Ликург понимал сложность реализации своих не совсем обычных реформ, что его действия вызовут недовольство спартиатов, воинов-землевладельцев, - главной силы Спарты. А они имели огромные доходы от сдачи в аренду земельных наделов безземельным крестьянам. Но царь сумел «убедить» строптивых оппонентов, перетягивая на свою сторону основную часть общества – простых граждан. Они-то и настроились на «всеобщее воинское равенство и простоту», поддержали его законодательные начинания!  Но, вызвав ликование одной части спартанского общества и возмущение другой, Ликург заимел немало врагов. На одном из народных собраний несколько знатных граждан вначале его оскорбили, затем бросились на него с палками, которые обычно держали при себе «для важности». Один из нападавших, некий Александр, палкой выбил глаз Ликургу! 
Народ не дал свершиться самосуду. Александра схватили и отдали в руки Ликургу, обязав, по обычаю предков, стать его «рабом». На следующий день обидчик царя Ликурга появился у него в доме, ожидая обнаружить в убранстве, если не роскошь, то хотя бы зажиточность. Мало кто знал, что царь, несмотря на знатность своего рода, жил настолько скромно, что Александру стало стыдно. Он раскаялся в своём дурном поступке, плакал и просил простить. Ликург не стал держать зла на обидчика, за что Александр привязался к нему до конца жизни, был верным помощником. 
Конечно, Ликург ощущал боль от потери глаза физически, но морально он укрепился, понимая, что одержал свою первую победу над теми, кто сомневался в искренности и, главное, в необходимости, его правовых намерений и действий. Тем более что инцидент с Ликургом в Народном собрании не прошел незамеченным: старейшины срочно приняли постановление, по которому всем гражданам впредь запрещалось приходить на заседания не только с оружием, но ещё с палками или подобными предметами -  «увечными инструментами» при разрешении гражданских споров. 
До Ликурга граждане Спарты пребывали, по словам Геродота, «в изнеженном состоянии», в обществе не были задействованы такие понятия, как воинская доблесть, патриотизм, самопожертвование и ещё многое из того, что делает государство сильным. Зато каждый спартанец, способный держать меч в руках, мог свободно покинуть родину ради личной выгоды, военной добычи, нанимаясь в армии чужеземных властителей. Пока спартанец был в состоянии носить доспехи, до старости или болезни, он воевал, стремясь к богатству, роскоши и обладанию рабами. И как следствие, громких побед за спартанскими военачальниками и царями до сих пор не наблюдалось. Отчего у Спарты было много врагов – Афины, Фивы, Союз беотийских городов. Ликурга решил научить сограждан хорошо воевать с врагами. Но для этого надо было спартанцам научиться жить сообща. 
Ликург начал с того, что отменил почти все прежние порядки и обычаи, существовавшие в Спарте с древнейших времен. Зато приказал жить по распорядку, который сам назначил; оставил те положения, которые что-либо запрещали. «У кого мало законов, тому не нужно много законов» - говорил по этому поводу Ликург. 
Он учил спартанских военачальников:
- Не ходите воевать против одних и тех же врагов дважды, иначе они научатся достойно противодействовать вам. И бегущих от вас врагов не убивайте, чтобы они считали, что бежать выгоднее, чем сражаться с вами. 

Он издал закон, по которому спартанцы вместо одного царя должны были ежегодно избирать двух царей одновременно, объяснив, что «во время мира оба царя должны следить друг за другом, замечая властолюбие и усмиряя гордыню другого; во время войны пусть воюют на две стороны, каждый со своим войском и это обязательно принесет успех Спарте. Власть — обоим, честь — по заслугам!»
Понимая, что в правление обоих царей возможно нездоровое двоевластие, для контроля над их деятельностью Ликург создал новый орган – Герусию, или «Совет старейшин», числом в двадцать восемь выборных лиц. Народ направлял в геронты самых достойных, честных и неподкупных граждан, а те уже могли всегда урезонить царя, не оправдавшего их надежды. Голосование у Ликурга определилось не так как раньше – не через избирательные урны, а чья партия перекричит. Так, он считал, проявится большинство перед меньшинством. А члены «избирательной комиссии» в этот момент сидели неподалеку в закрытом помещении и «на слух» выявляли победителя! 
При Герусии существовала служба эфоров, или «блюстителей порядка и законности», состоявшая из пяти человек. Эфоры следили за исполнением спартанцами новых законов, проверяли обоих царей на «полезность» народу Спарте. Это происходило в безлунную ночь, когда на небе не было никаких облачных «помех» или тумана: при полном молчании эфоры наблюдали за небом, замечая на нем что-либо необычное, например «падающую звезду»... Это боги подавали знак, что царь был не угоден! По такому обвинению его могли лишить гражданских прав, родины или самой жизни. Но столь суровый приговор редко приводился в исполнение, поскольку нужно было получить ещё согласие дельфийского оракула. Обычно «провинившийся» царь лично отправлялся в Дельфы, объясниться, и, как правило, ему удавалось договориться с богами... 
Иногда эфоры ловили своих царей на неблаговидных поступках, например, в трусости на поле битвы или предвзятом отношении к собственным гражданам. Его судьба решалась на всенародном Собрании. Процедура принятия решений была предельно простая: глашатай зачитывал сообщение о преступлении царя и спрашивал, виновен он или нет; собравшиеся выкрикивали: «Да» или «Нет», словопрений, перебранок и потасовок и даже обливаний водой из чаш и кубков, не предполагалось! Как народ кричал, так и исполнялось!
Следующим этапом реформ Ликурга становится армия. Он сознавал, что резкая смена вооружения, стратегии и тактики вызовет нежелательную реакцию воинов-ветеранов; может случиться заговор или открытый бунт против его реформ. Он начал с необычного эксперимента. Приказал выкормить двух щенков типичной бродячей собаки, но поручил давать одному досыта мясо, а второй должен был добывать пищу самостоятельно – охотой, воровством или попрошайничеством. Когда щенки выросли, царь пригласил старейшин и военачальников, показал им собак. Гости царя переглядывались, не зная, зачем их позвали. Слуги положили перед собаками мясо: первая - толстая, откормленная - неторопливо принялась за еду, потом отказалась и прилегла спать; вторая, поджарая, не обратила внимания на подачку, а когда принесли в клетке живого зайца и выпустили его, бросилась за ним вдогонку. Первая собака при виде зайца даже «ухом не повела», зато вторая догнала зайца, как он ни старался избегнуть её пасти, съела без остатка. Ликург, улыбаясь, сказал: 
- Уважаемые спартанцы, эти собаки рождены от одной матери. Вы увидели, как одна и другая собака сделали то, к чему их приучили с детства! Так и наши граждане привыкли делать то, к чему их приучили с детства! Причина заключена в воспитании, которое гораздо важнее тех качеств, которые дала им сама природа. Мы возмущаемся, когда наши воины иной раз не могут одолеть врагов Спарты, но мы даже не пытаемся понять причин, отнимающие у нас наши победы.

Кто-то начал понимать, к чему клонит царь, а Ликург продолжал:
- Если мы не станем упражнять постоянно себя в благоразумии и бескорыстии, в течение всей жизни не будем учиться доблести и отваге, ни одному спартанскому роду знатность не принесет никакой пользы!

Ликург говорил о необходимости больших изменений в сознании спартанцев, направленных на то, чтобы каждый гражданин почувствовал себя частью целого, народа, стойкого единого организма, называемого могучим государством Спарта. Слушая царя, который говорил эти слова, трудно было с ним не согласиться. И Спарта вскоре приняла предложение Ликурга о духовном и физическом перерождении своих граждан. 
Царь, ободрённый поддержкой народа, издавал законы, один строже другого. Прежде он запретил «иноземцам» появляться в Спарте, утверждая, что «обычаи и порядки, которые они с собой приносят, развращают, поскольку спартанцы быстро перенимают от них только плохое, а сами иноземцы учатся хорошему от спартанцев, чтобы потом противостоять Спарте их же оружием». 
Очередной неожиданностью для спартанцев оказалась денежная реформа. Было прекращено обращение золотых и серебряных монет! Взамен Ликург обязал выпускать деньги из «презренного метала» - железа, которые, по его мнению, только и могли «привести спартанцев к всеобщему равенству». Новые монеты  специально изготовили настолько неприглядными на вид, тяжелыми на вес, что у спартанцев пропало желание копить их прозапас. Результат не заставил ждать: в Спарте исчезли всяческие пороки, ранее неискоренимые, даже воровство и взятки. Кому охота держать дома в большом количестве быстро ржавеющую железную обузу? 
Вскоре вся Греция потешалась над Спартой, узнав о том, что один царь в одночасье сделал всех граждан малоимущими и бедными, причем, с их стороны, добровольно! Чужеземные торговцы уже не стремились попасть в Спарту, так как знали, что здесь нечем поживиться: её жители не интересовались ничем, что теперь называлось излишествами и роскошью. Восточные благовония, мази и парфюмерные эссенции, дорогая мебель, изысканные продукты питания, ценные одеяния и ткани, и ещё многое из этой категории — все сразу стало ненужным в Спарте! Но сами спартанцы, доверив свои судьбы и государство Ликургу, не роптали вовсе, а приспособились к его «режиму»; думали, по-другому жить неинтересно, да и небезопасно!
Ликург оказался прав, когда призывал народ к общности и материально взвешенной незамысловатости в быту. Вместе с деньгами и роскошью, безрассудными пирами и расточительством, имевших место в богатых домах, исчезли всякого рода тяжбы по имущественным спорам, у граждан не стало сложных кредитных отношений и денежных долгов. Да, исчезли должники и яростные споры о наследовании имущества, что в былые времена нередко доводило граждан до преступлений! Античные авторы, характеризуя правление Ликурга, отмечали, что «в Спарте больше не ощущаются ни корысть, ни богатство, ни бедность». А во взаимоотношениях между спартанцами постепенно выработалась незамысловатость, проявилась беспечность в отдыхе и строгость в мужских играх, но обязательная беспощадность к врагам и беспримерная стойкость в сражениях. 
Равное распределение военной добычи и материальных благ между всеми свободнорожденными спартанцами, получение имущественного достатка каждой семьей по общественно-полезным результатам труда неожиданно позволили высвободиться массе времени, занятого ранее различного рода решениями бытовых проблем. Теперь спартанцы старались употребить свой досуг с пользой для общества, на общественно значимые цели, а удовольствия получать от физических тренировок и атлетических упражнений и состязаний. Пиры и танцы допускались, но совместные, и для общественной пользы, в религиозных шествиях и праздничных торжествах.
Царь-реформатор в стремлении уничтожить у сограждан порочное чувство собственничества, наживы и прочей вседозволенности, затронул священный семейный очаг и домашний уют. Законодательными актами  Ликург отменил  семейные обеды и всякого рода пирушки, больно ударив по самому сокровенному, что накрепко связывало каждого спартанца в собственном доме. Теперь каждый мужчина был обязан обедать в общественной таверне, в сисситии, по месту жительства. «Пусть граждане едят на виду друг у друга простую, предписанную законом, пищу, а не объедаются бездумно дома. Так будет лучше всем!» - провозгласил Ликург. В каждом жилом квартале теперь устраивались сисситии вместимостью до тридцати человек, где ежедневно столовались члены одного «квартального братства» - сисситы. Каждый заблаговременно сдавал в «общий котел» свою долю: ячмень, вино, сыр, фрукты или немного денег для покупки продуктов. Лучший кусок мяса от жертвенного алтаря, как и доля в охотничьей добыче каждого сиссита, тоже передавались сюда.
Конечно, были случаи, когда кому-то из любителей вкусно покушать надоедала эта общественная довольно однообразная и не совсем приятная на вкус пища. Или по уважительной причине болезненного состояния желудка захотелось вкусить домашнего блюда, приготовленного любимой супругой. Но отобедав таким образом, человеку все равно надо было появиться у себя в сисситии в обеденное время; иначе застольники поднимут тревогу! Но в таком случае он обязательно вызовем подозрение у симпосиарха, надзирающего за порядком. Виновному в нарушение общественного режима грозило расследование и суд с приговором лишения спартанского  гражданства, что означало рабство в собственной стране! 
За обедом сисситы ели простую пищу, вина употребляли мало. Ликург убедил сограждан, что  «кровь Диониса расслабляет душу воина и его тело». На праздничных пирах, когда вино приходилось выставлять на столы, прислуживающаие рабы сильно разбавляли вино водой, до состояния, когда этот веселящий напиток становился «безвредным и всего приятнее»... Поэтому в застольях сисситы, вольно или невольно, не ссорились и не стремились показать свою удаль в изрядной выпивке, зато охотно вели задушевные разговоры, перемежая их хоровыми песнопениями, в основном боевыми и славящими своих павших героев. 
Чтобы стать членом сисситии, следовало пройти обязательное голосование. Сисситы сами решали, нужен ли этот человек, принять ли его в свою компанию. При голосовании каждый брал кусочек хлебного мякиша, неприметным образом катал в шарик и бросал в «каддихос» - глиняный сосуд с широким горлом. Если кандидат не нравился, шарик оказывался приплюснутым. Потом каддихос опрокидывали, подсчитывая затем хлебные «бюллетени». При наличии хотя бы одного сплющенного голоса подсчитывали. Если кому отказывали, существовало право на повторный заход, в другой раз. 
Засиживались в таких тавернах допоздна, потому что пребывание в них стало интересным. Шумные общественные трапезы окончательно вытеснили уютные домашние обеды - к семьям не было причин теперь спешить. Домой возвращались темными переулками без огня: царь и здесь проявил здравый смысл, запретив ходить по ночам с зажженным огнем, имея в виду, что «спартанец должен уметь не теряться в темноте и никого не бояться»... 
В сознании спартанцев понятие «семья» стало ассоциироваться только с Отечеством, со Спартой и единым народом, а не с ближайшими родственниками. Как и предполагал Ликург, все его меры надежно укрепили в сознании граждан государственность Спарты. 
                                                                 ***
Наиболее интересные события, так или иначе связанные с законами Ликурга, имели отношение к женщинам, их положению в обществе и семье. Если в других греческих городах женщины в сравнении с мужчинами не имели многих гражданских прав, в Спарте, наоборот, женщинам запрещалось быть «слабым полом». Считалось нарушением общественного порядка, закона о моральной чистоте граждан, если  женщина, даже многодетная мать, отсиживалась дома, вне общественно полезных мероприятий. В противном случае, считалось, что она вела изнеженный образ жизни, баловала и холила себя. Молодые девушки обязаны были наравне с мужчинами быстро бегать, выполнять гимнастические упражнения и уметь обращаться с конем и боевым оружием. Многие занимались силовой борьбой, ловко метали тяжелый каменный диск и кидали копье, не хуже юношей. По Ликургу, «это нужно для укрепления тела и во имя деторождения»! Но молодые женщины готовили себя не для воинской службы, а к выполнению основной задачи, данной Природой — продолжению рода человеческого, рожать будущих воинов, защитников Спарты. Ликург объяснял, что дети крепятся телом еще в чреве матери, и спартанки действительно рожали удачно и легко «благодаря крепости тела». 
Девочки принимали участие в состязаниях во время общественных торжеств и праздников, как и мальчики, шествовали в процессиях без платья, чуть ли не нагишом, без стеснения плясали и пели на виду у мужчин. Выступая в гимнастических, то есть, атлетических соревнованиях, девушки обнажались - нагота не воспринималась за неприличность. Но стыдливость, далекая от соблазнов, у спартанцев оставалась по-прежнему в большом почете. При этом Ликург внушал мужской половине Спарты общественно-полезную значимость женщины, прививая благородный образ мыслей, сознание того, что женщина тоже приобщается к доблести и почету, каковых добиваются обычно только мужчины. По этим причинам, когда мужчины уходили на войну, Спарта не оставалась беззащитной, ибо женщины, вооруженные мечами, могли постоять за себя и Отечество. Плутарх рассказывает о жене царя Леонида по имени Гарго, которую спросила. чужеземка:
- Почему спартанки делают, все, что хотят со своими мужьями?
- Тебе следует понять, женщина, - отвечала Гарго, - что мы, спартанки, рожаем не только мальчиков, будущих мужчин и воинов, но ещё настоящих мужей для себя!»...

	И все же царю Ликургу трудно было убедить молодых мужчин, юношей, вовремя обзаводиться семьями, чтобы породить детей, будущих защитников родины. С целью побудить жениться, что, безусловно, соответствовало интересам государства, законодатель создал целую систему штрафов и законов «бесчестия»:
- Неженатые мужчины не имели права не только участвовать в состязаниях, но даже присутствовать на трибунах в качестве зрителей; 
- Пожилые мужчины и старики, если у них никогда не было семьи, лишались уважения со стороны остальных граждан, также забот со стороны родственников и молодёжи, которыми обычно окружают людей немощных;
- Был установлен предельный возраст для вступления в брак, как для мужчин, так и для женщин — «чтобы от цветущих родителей происходили здоровые дети»...

Сколько лет царствовал Ликург, сведений не сохранилось, но известно, что легендарный реформатор оставил Спарте свод нужных ей законов. Почувствовав конец жизни, царь призвал старейшин, чтобы сообщить:
- Я снова отбываю из Спарты в путешествие, на этот раз буду отсутствовать долго. На я обязательно вернусь. А вы запомните мои слова: «Сегодня в Спарте всё спокойно, но только потому, что спартанцы следуют моим законам. Обещайте мне, поклянитесь богам, что пока я не вернусь, не исправляйте моих законов и не пишите новых законов. Тогда Спарта будет для Греции достойной для подражания!

И действительно, собрался с силами, оставил престол Спарты и ушёл в Дельфы. Предание гласит, что в Дельфах Ликург, уже немощный старик, «бросился на меч, чтобы не возвращаться в Спарту и не давать повода менять законы, прежде чем спартанцы придумают другие, лучше им установленных»… 
По его завещанию, Ликурга сожгли на погребальном костре, а пепел развеяли над морем: «чтобы ничего от тела его не вернулось в Спарту»... 
	                                                      ***
	Спартанцы долго ожидали возвращения своего замечательного царя, надеялись на чудо, а когда поняли, что он ушел навсегда, рьяно соблюдали его законы без изменений более шестисот лет, верные своей клятве. Спарта стала великой, сильной и непобедимой, устрашая врагов, удивляя и восхищая союзников.
	Но тело, постоянно испытывающее большие физические и моральные перегрузки, рано или поздно посещает безмерная усталость. Так случилось и со Спартой! 
Постепенно граждане забывали заветы Ликурга о скромности быта. В Спарте стали появляться граждане, обогатившиеся за счет обнищания других граждан; проявилось неравенство в обладании имуществами. Срочно понадобились новые законы, утверждающие право быть богатыми за счет бедных.  Большую лепту в развал страны внес спартанский царь Лисандр, разгромивший в 405 году до н. э. у Эгоспотамов афинский флот. После сокрушительной победы он привез в Спарту груды золотых и серебряных монет, бесценные предметы культуры и прочие невиданные раньше в Спарте сокровища, чем подверг население настоящему искушению. Помимо большого числа пленных, которых распределили между спартанскими семьями,  государственная казна оказалась  наполненной доверху богатой военной добычей - золотом, драгоценным оружием и дорогими одеждами. В итоге каждый гражданин Спарты получил свою очень богатую долю, был счастлив настолько, что вскоре забыл о законах Ликурга. 
Увы, Лисандр положил «начало конца Великой Спарты»! По причинам имущественного неравноправия очень скоро проявилась активная прослойка богатых, стремящихся к еще большему обогащению.  Но это можно было делать только за счет дальнейших грабительских войн - на территории Греции, с вольными греческими городами, или же с могущественной Персией. Спарта избрала первый путь, в итоге оказавшись заложниками собственной корысти. 
Но не все цари забыли о реформах Ликурга. В 244 году до н.э. на царский престол пришёл Агис IV. Правление он начал, как в своё время это сделал Ликург, с социально-экономических реформ, предусматривающих раздачу малоимущим спартанцам земельных владений, отобранных у знати. Он пересмотрел новые законы, регулирующие имущественные отношения, имея намерение возвратиться к строгим нормам поведения граждан в обществе, обязательному военному воспитанию детей – всё в традициях легендарного царя. Этим царь Агис пытался укрепить экономическое и политическое положение Спарты в Греции, подорванное недавними поражениями от македонян. Его замечательным планам помешал соправитель царь Леонид II, приверженец земельных олигархов, которые не поддерживали возвратных реформ. Через три года правления Агиса IV Леонид побудил эфоров привлечь его к суду - «за подрыв могущества Спарты»;  в итоге, нового реформатора казнили. 
	Ещё через шесть лет к власти пришел Клеомен III. Он знал о неудачной законодательной попытке  Агиса, и все равно решился на реформы. Новому царю, озабоченному потерей былой военной славы Спарты, оказалась близка идея возрождения многих законов Ликурга из небытия. В меру рассудительный и бесстрашный, обладавший большой нравственной силой, Клеомен женился на вдове Агиса IV, Агиатиде, с намерением, как он сам говорил, «самым тесным образом соприкоснуться с возвышенными планами Агиса». И действительно, хотя Агиатида с неохотой вышла за него замуж, впечатление от её рассказов о бывшем муже должным образом повлияли на Клеомена.
	При нём Спарта победила Ахейский союз греческих городов, после чего Клеомен действовал решительней. Он ликвидировал устаревший, на его взгляд, институт власти эфоров и Герусию, но сделал это очень осторожно: под предлогом подготовки к походу убрал всех своих противников из города, затем с толпой наемных солдат вторгся в здание, где заседали эфоры; убил четверых из них, потом изгнал из Спарты восемьдесят приверженцев олигархической партии. Клеомену пришлось оправдываться перед народом, но его поняли и простили, особенно за то, что он провёл желанный закон о погашении долгов – «всех перед всеми», а резервы государственной земли разделил поровну между малоимущими гражданами. Чтобы ещё более упрочить свое положение, Клеомен сделал своим соправителем на престоле родного брата Евклида. Клеомен внедрял давно уже забытые общественные сисситии, увеличил число граждан Спарты путём принятия в их число знатных периэков – неграждан, приехавших на постоянное жительство из других городов Греции. Чтобы повысить уважение спартанцев к новому порядку в государстве, Клеомен реорганизовал армию по образцу македонян, успешно сражающихся со своими противниками за последние десятилетия. Не забыл Клеомен и о строгом воспитании юношества, как предлагал в свое время Ликург. 
Но плодами своих преобразований царю Клеомену не пришлось насладиться: города Греции, где были сильны олигархические настроения, встревоженные революционным влиянием его реформ, решили воспрепятствовать Спарте. В 222 году до н.э. греко-македонские силы под предводительством Арата и Антигона Дозона разбили спартанское войско при Селласии, после чего Клеомену пришлось скрываться в Египте у своего друга, царя Птолемея Эвергета. После смерти Птолемея египетский трон занял его сын Филопатор, который возненавидел Клеомена. Он отказал ему и его семье в гостеприимстве, после чего бывший царь Спарты решил взять реванш: он возбудил египтян против своего царя Птолемея, подняв на мятеж. Но мятеж провалился, и в 219 году Клеомен, смелый реформатор и последователь Ликурга, вместе со своими товарищами по оружию покончил с собой. Ему исполнилось всего тридцать пять лет от роду. Филопатор, узнав о смерти ненавистного спартанца, убил его мать Кратесиклею, волевую сильную женщину, которая все это время находилась рядом с сыном, разделяла все его планы и начинания. Невинные дети Клеомена тоже были казнены Птолемеем, а тело Клеомена он распорядился зашить в шкуру и повесить на кресте.
	После смерти Клеомена Спарта держалась ещё некоторое время. В сражении при Мантинее (207 г. до н.э.) спартанцы потерпели поражение, погиб царь Маханид. Власть в Спарте перешла к Набису, человеку жадному и жестокому, зато успешному в военных делах. После нескольких побед Спарты над Ахейским союзом греческих городов Набис  пожелал возродить общественно-политические реформы Агиса IV и Клеомена III. С этой целью он сразу и заметно увеличивал число своих сторонников. Царь тем самым дал многим периэкам и полурабам-илотам почетное спартанское гражданство. Но в 192 году до н.э. Набис погиб в сражении с войском этолян, а после него больше ни один спартанский царь не предпринимал попыток восстановить в действие законодательство Ликурга. 
Наконец, когда Спарта вступила в Ахейский союз греческих городов, своих вечных конкурентов по гегемонии в Греции, она окончательно рассталась с самостоятельностью, и для Греции она, как государство, больше не представляло особой угрозы … 

ЗАЛЕВК: ВОЗЬМИТЕ ГЛАЗ МОЙ.  
В то время, когда греки ещё не обладали законами, они жили по нормам и правилам, переданным предками, без изменений и своеволия. Они знали, что нарушителей и осквернителей ожидал суд в подземном царстве Аида, где три брата, дети  Зевса, - Минос, Радаманф и Эак - расспрашивали тени умерших людей, праведно ли они прожили. Одних направляли в страну «вечной радости и покоя» Элисиум, других - на Поле Вечных Мук. Помня это, эллины старались жить, как велит им общество, нравы и обычаи своего народа. 
	 Древние греки не кокетничали, когда заявляли, что «лучше иметь дурные законы, которые соблюдаются, чем хорошие, которые не соблюдаются». Они боялись любых инициатив, направленных на изменение существующих порядков в общественном устройстве и поведении граждан; не желали нововведений, полагая, что это может разрушить их государственность. По этой причине охотно и безропотно воспринимали установки, культовые обряды и ретры (наставления предков), уверенные, что все они достались от богов. По этой традиции, из боязни случайно наказать невиновного они предпочитали не осуждать, возможно, виновного в содеянном преступлении, если вина его неочевидна!
Наконец, созрела ситуация, когда появление законов стало жизненной необходимостью, и эти законы могли быть не получены с божественного Олимпа, а придуманы, измышлены самими людьми, хорошо знающими жизнь, мудрецами. Таких людей называли фесмофетами, то есть, законодателями. Народ выбирал их голосованием, после чего доверял создать и формально изложить основные правила поведения граждан в обществе, меры всеобщей ответственности перед отдельным гражданином, а также ответственность гражданина и меру его наказания за преступления и нарушения правопорядка. 
В VII веке до н. э. в Греции узнали о Залевке из Эпизефирских Локр, что были основаны греками озольскими греками на юге Италии. По свидетельству Аристотеля, основную часть его жителей составляли «потомки беглых рабов и разбойников, воров и прелюбодеев... Они всегда жили вне законов, потому, что их не имели, а если была в них нужда, следовали чужим, принесенным извне»... Как оказалось, локрийцам надоело жить «без обязательств и правил», понимая, что в таком случае жизнь каждого зависела от настроений властвующей политической силы, подкупов и дремучей неграмотности судей и прочих издержек беззакония. До сей поры во взаимоотношениях между гражданами преобладал хаос, отчего и к государственной власти проявлялось неверие. Представители нового поколения локрийцев, как обычно, обратились в Дельфы за оракулом с запросом — как жить дальше без насилия, принуждения и преступлений. Был ответ оракула: 
               «Скажите Залевку, мудрейшему из всех; слушайте его!» 

Локрийцы хорошо знали Залевка как человека действительно умного, рассудительного; он умел разрешить любой сложный спор, когда к нему обращались, знал все ретры предков. И они сказали Залевку: 
«Дай Локриде правильные законы, по которым будут впредь жить локрийцы, не страдая от несправедливости, зла и насилия!» 

Залевк согласился, но сказал, что создаст для Локриды свои законоположения при условии, что локрийцы поклянутся их все исполнять, следовать им беспрекословно. Локрийцы поклялись страшными клятвами перед богами.
                                                         ***
В 664 году Залевк в Народном собрании Локриды огласил свои законы, которые оказались понятными для локрийцев. Когда его спросили, как смог он справиться с таким сложным и очень ответственным делом, ответил: 
 - Мне дала их во сне Афина. 

После того, как народ принял законы Залевка, простые - по сути, логичные - в содержании, их записали на папирусах для исполнения всеми должностными лицами. Для всеобщего обозрения и запоминания, выбили на бронзовых дисках, развешенных в публичных местах. Залевк действительно дал локрийцам такой свод законов, которым они следовали добровольно, но предупредил, что «посчитает преступником всякого, кто вмешается в самые идеальные и самые справедливые законы Залевка». А чтобы не ни кого не возникало соблазна издавать новые законы, издал такой: 
«Если при разбирательстве какого-нибудь дела одна сторона будет толковать закон так, а другая сторона — иначе, обе спорящих стороны должны явиться в суд с веревками на шее, и чье толкование будет судом отвергнуто, тот должен на месте удавиться... 

С каждого локрийца взяли клятву Зевсу, чтобы никто более не выносил на Собрание новых законов и  не предлагал поправок в законодательство, созданное Залевком: 
«А если кому захочется, пусть явится в Народное собрание с петлей на шее, чтобы в случае провала предложения его можно было повесить с минимальными затратами для города». 

Несмотря на суровость законов Залевка, граждане Локриды подчинялись им и были даже довольны тем обстоятельством, что у них появились права и обязанности перед государством, и наоборот, ответственность государства перед гражданами. Главное, на что теперь можно было надеяться, это прекращение власти насилия и беззакония во имя торжества законного Порядка. Если раньше судьи выносили приговоры произвольно, как они сами понимали представленное суду дело, или по своему отношению к подсудимому или истцу, то Залевк дал обеим сторонам судебного процесса понятные предписания, когда каждому возможному преступлению определялась конкретная мера наказания. Получалось даже, что появление в Локриде непоколебимого законодательства служило профилактикой правонарушений, ибо каждый гражданин или раб уже знал, какое наказание полагается ему за нарушение существующих правил общежития в  государстве. 
Залевк охватил своими законами почти все области жизнедеятельности локрийцев. С целью искоренения незаконного обогащения, он запретил продажу земельных участков, полученных от государства бесплатно. Запрещал сельским жителям продажу своей продукции торговым посредникам: 
«Пусть каждый земледелец сам продаёт потребителям».

Он издал закон, закрепивший равномерное распределение государственного имущества среди малоимущих граждан. Особо жестокое наказание предполагалось за покушение на частную собственность: даже за мелкие правонарушения, за воровство, в любом случае, лишали глаза. Его жесткие, порой, жестокие законы устанавливали нравственный порядок в частной жизни, равно как и в общественных отношениях: прелюбодеям вырывали, или выкалывали один глаз. Но было и так: 
«Если кто нечаянно или по злому умыслу выколет кому-то глаз, то сам должен лишиться своего глаза». 
Или, по-другому случаю: 
«Если выколет глаз человеку с одним глазом, то должен лишиться собственных обоих глаз»... 
	
Невероятно, но в Локриде, городе потомков преступников и беглых рабов, запрещалось злоупотребление вина: 
«Если во время болезни кто-то без совета врача выпьет неразбавленное вино — даже если выздоровеет после этого, — он будет наказан смертью, так как отведал того, что ему не было предписано»...

Понимая, что любое нововведение требует не только исполнительности, но и контроля за исполнением со стороны граждан и судей, очередными актами Залевк учредил большое количество должностных лиц, государственных контролёров, следивших за судебными процессами и поведением локрийцев. И это послужило на пользу, так как все верили, что ошибок в судах больше не будет, а за умышленное искажение законов Залевка любого судью ожидает смертная кара.
                                                            ***
В остальных городах Греции ещё долго не было своих законов, но к опыту Локриды стали присматриваться, пытаясь понять, осмыслить. Было такое, что кто-то смеялся над каким-либо актом, а кто одобрял любую жестокость. Но вдруг к законодательству Залевка начали проявлять интерес почти повсеместно. 
В конце VI – начале V века до н. э. стал известен, как законодатель, Харонд из Катаны (Сицилия). Он тоже дал своему родному городу и другим халкидским колониям в Сицилии и Италии. Законы, отличавшиеся нравственностью и юридической строгостью, наравне с законами Залевка, с которыми его иногда отождествляют. Он действительно многое взял из законодательства Локриды, но существенно дополнил их и «подправил» применительно к сицилийским условиям. К примеру, если Залевк записал:  
«Кто не имел детей и развелся, тому дозволяется взять новую жену», - то Харонд добавил: 
«…тому дозволяется взять новую жену, но не моложе прежней». 
У Залевка: «Кто в первом браке сумел быть счастлив, тот не портит себе счастья; кто не сумел, тот не повторит несчастья», - то поправки Харонда не разрешали второй брак, если от первого брака оставались дети. И так дальше:
Особое внимание Харонд уделил лжесвидетельству – этому бичу того времени. По Залевку: 
«Кто уличен в клевете, обязан носить, не снимая, миртовый венок» * (священное дерево Афродиты, из его веток и листьев изготавливали венки, которыми награждали победителей на играх, а также участников пиров, свадебных торжеств и т.п. Помимо из ягод мирта делали некрепкое вино. Мирту приписывались очистительные свойства при священных обрядах, использовали как символ брака, как украшение посвященных или мертвых и т.п.), - Харонд добавил: 
— «чтобы все видели, с кем имеют дело». 

Если человека уличали в трусости, его обязывали сидеть три дня на базарной площади в женском одеянии. 
Строго регламентировались расходы на роскошь. У Залевка:
«Лицам хорошего поведения запрещается носить тонкие ткани и золотые украшения. Но лицам «дурного поведения это разрешается. - у Харонда:
 - «чтобы все видели, с кем имеют дело».

Удивительно, но законы Харонда, как и Залевка, уважали, им охотно следовали. Но из-за одного из своих строгих законов, как гласит легенда, неожиданным образом оборвалась жизнь Харонда. Возвращаясь из деревни, в дорожном одеянии и при мече на поясе, он узнал, что началось собрание, где его ожидали. В спешке он забыл, что в подобных общественных местах находиться с оружием запрещено, его же законом. На входе страж порядка, заметив нарушение, сказал с ухмылкой: 
- Ну, конечно, всем нарушать закон - нельзя, а Харонду - можно!

Харонд смутился, осознав свою оплошность, но ответил с достоинством: 
- Вовсе нет! Я специально пришел сюда с оружием, чтобы проверить действие своего закона, по которому нарушитель, кто бы он ни был, должен быть строго наказан!» 
С этими словами законодатель … пронзил себе грудь собственным мечом.

ДРАКОНТ: ЖЕСТОКОСТЬ ПРОТИВ ЗЛА. 
Ещё одно имя в достойном ряду греческих законодателей – Драконт (Дракон), не менее известный, чем Залевк или Харонд, афинский архонт-эпоним * (*архонт - один из девяти высших должностных лиц, избираемых на год; государственное лицо, глава Высшего Совета. Первый и главный из архонтов был эпонимом, по имени которого назывался текущий год, в течение которого он исполнял свои обязанности. Остальные архонты руководили деятельностью и финансированием армии, судопроизводством, культовыми обрядами и прочими делами афинского общества). 
В 621 году до н.э. Народное собрание поручило своему архонту-эпониму Драконту создать свод законодательных актов и постановлений, которые бы избавили афинян от судебного произвола, непрофессионализма судей и, особенно, от угнетения господствующей аристократии. Это нужно было делать незамедлительно, поскольку древние законы, по которым жил Афины до сих пор, безнадежно устарели, а новых, написанных в соответствии с требованиями нового времени, не было. Олигархия* (*олигархи - с греч. «власть имущих», власть узкого круга наиболее богатых и знатных лиц) и правящая партия, пользуясь случаем, через суды и подкуп должностных лиц с неумеренным аппетитом наживы отбирали у свободных граждан земельные наделы, имущество и дома за долги; доводили их до нищеты, превращая в рабов. 
	Драконт «оформил в правила и нормы поведения граждан, что существовали ранее, как текущие законы», и эта его деятельность остановила вакханалию в афинском судебном производстве, предотвратила многие неумышленные ошибки и намеренные злоупотребления при вынесении приговоров судьями.
	В «Афинском своде» Драконт кодифицировал систему действующих законов, оставив от прежних лишь рациональную суть. Особенно строго защищалась частная собственность: любая кража, даже кочана капусты или одного яблока, каралась так же, как если бы это был мешок с золотом — лишением гражданских прав или даже смертной казнью. Если кто убил сгоряча соседа или святотатствовал в храме, украл с лотка у торговца на рынке огурец или просто нарушил общественный порядок — смерть, смерть, смерть…
Когда Дракона спрашивали, зачем в его законах проявлена такая жестокость, обесценивающая человеческую жизнь, он обычно отвечал: 
- Подобного наказания заслуживают даже мелкие преступления, а для более крупных преступлений еще не найдено большего наказания. Я же намерен зло искоренять любыми жестокостями!

Строгость постановлений и законов Дракона уже при его жизни вошла в пословицу. Оратор Демад говорил, что «Драконтов закон писан кровью». Вот почему говорят: «Законы — «драконовские!» 
Аристотель, отмечавший излишнюю суровость его законов, осуждал их и, в то же время, понимал, что благодаря такой позиции Драконта в судопроизводстве, наконец, появился порядок. К примеру, убийство переведено в разряд судебного разбирательства, а не оставлено для кровной мести родственников убитого. 
Но прошло совсем немного времени, как законодательство Драконта устарело: афинское общество «переросло» его реформу правосудия. На политической арене Афин в смертельной схватке за власть сошлись различные группировки демократов, и если бы действие «драконовских законов» продолжалось, Афины бы обезлюдили! Чересчур строгие законы показались теперь неуместными, их попросту перестали исполнять. Настала очередь более гибкого демократического законодательства, автором которого можно считать афинского правителя Солона, самого решительного реформатора в истории Греции.

СОЛОН: НЕЛЬЗЯ УБИВАТЬ ВРЕМЯ.	
Солон (640-560 гг. до н.э.), потомок разорившегося аристократического рода Эксекеста, представители которого вели родословную от мифического царя афинян Кодра. В юности, чтобы поддерживать семью в достатке, он занимался торговлей, что было необычным для его «круга»; быстро разбогател, покупая большим оптом и перепродавая зерно. Но однообразная коммерция ему надоела, не заразившись накопительством, всерьез увлёкся политикой. 
В возрасте сорока шести лет Солон добился избрания на высшую военную должность архонта, и вскоре экспедиционный отряд под его предводительством высадился на соседний остров Саламин, сопредельный с Мегарами и когда-то занятый мегарцами, чтобы причинять вред афинским кораблям. Благодаря его продуманным действиям, военная операция афинян прошла успешно: на острове были захвачены две мегарские триеры*(* триера - простое по конструкции и маневренное морское судно с тремя рядами весел. Длина составляла 40-5- м, ширина – 5 м, команда из 200 человек, из них 170 гребцов, 20 матросов и 10 воинов), он отдал их под командование афинских кормчих, переодел своих воинов в одежду врагов и отправился на чужих триерах к Мегарам. Мегарцы доверились виду «своих» кораблей, не успели разгадать хитрости Солона, не вооружились и спокойно пропустили афинян к пристани. Афинские воины воспользовались их беззаботностью, захватили гавань, беспрепятственно проникли в город, перебив и взяв в плен многих жителей.
Солон одерживал победы не только в морских сражениях. Когда мегарцы  пожелали доказать афинянам, что Саламин им принадлежит издавна, они обратились за третейским решением в Спарту. Тем временем Солон велел раскопать на острове старые могилы, и оказалось, что большинство покойников лежали головой к закату - по аттическому обычаю, а не как принято в Мегарах – на восход солнца! Только на этом убедительном основании спартанские судьи отказали мегарцам, и с тех пор никто не мог помешать афинским кораблям выходить в мореплавание. 
	Афины встретили архонта Солона как национального героя, после чего во всем полагались на его советы. Он же с удовольствием окунулся в правовое поле деятельности. 
Время для этого было самое подходящее - неспокойное: беднота наделала долгов и требовала от власти их прощение. В зачет долгов попадали земельные наделы должников, их отбирали, оставляя семьи умирать от голода и нищеты. Теперь обозленные афиняне собирались оружием возвращать назад свою землю. Ситуация осложнялась тем, что ни один думающий политик не отваживался её разрядить. Назревала «долговая революция». Позже историк Плутарх по этому поводу говорил:
«В Афинах имущественное неравенство между богатыми и бедными достигло такой вершины, что казалось, будто единственным возможным средством спасти его от потрясений представлялась деспотическая власть»...  

Афиняне в ущерб канонам собственной демократии с отчаянья предложили Солону единоличную власть архонта-эпонима, наделив его почти диктаторскими полномочиями. Лишь бы он не допустил гражданскую войну! 
Народ сказал Солону: 
 - Солон, стань устроителем Афин, водворителем мира между знатью и народом, и издателем необходимых для этого законов... И действуй так, как считаешь необходимым, если даже для этого понадобится уничтожать или сохранять законы, действующие в настоящем и существующем, если они покажутся тебе ненужными... 

Но в Греции всякое важное дело следовало начинать с посещения святилища Аполлона в Дельфах, где оракул огласил Солону: 
«Садись посреди корабля и бери себе в руки кормило, 
На помощь много столпится кругом тебя мужей афинских».

В Дельфах понял Солон, что Зевс устами своего сына Аполлона благословляет его. 
                                                        ***
Афиняне не ошиблись в своём выборе. Они знали Солона как человека, полного жизненной силы и душевной энергии, имеющего доброжелательный кроткий нрав. Он обладал открытым взглядом, а когда говорил об Отечестве, его речи покоряли ясностью мысли, убеждая даже противников изменить настроение в его пользу. К тому же он был решителен в действиях. Как говорил Плутарх, «знать уважала его за богатство, а бедные – за честность». 
По своему должностному положению архонт-эпоним, облечённый беспредельным доверием народа, мог разрешать назревшие проблемы только тираническими  методами. По крайней мере, так сделали бы другие властители в подобной политической обстановке. Стать единоличным правителем, диктатором или тираном Афин для Солона не показалось бы сложным делом. А он избрал иной путь, понимая, что «диктатура, – как он сам говорил, - забава превосходнейшая, да вот беда: от неё нет исхода!» Зато он обнаружил у себя способность проявлять присущую любому диктатору твердость и решительность, но при этом не допускать кровь и насилие по отношению к оппонентам и политическим врагам. Именно эта позиция позволила Солону практически мирным путём разрешить многие проблемы затяжного экономического и политического кризиса в Афинах. 
	Он предупреждал богатых, что народ не откажется от своих прав, если они будут отстаивать только свои интересы; крестьян, требовавших разделить землю между всеми поровну, убеждал в неправоте чрезмерных требований. Он говорил, что «дать худым и благородным долю равную иметь нельзя», понимая, что «многие негодяи  богаты, тогда как те, что лучше их, бедны». Солон так убеждал бедных:
«Мы не променяем то, что мы есть, на то, чем они обладают, потому что сей дар - непреходящ, другие же переходят от человека к человеку»... 

Зато он удовлетворил требования бедняков в отношении раздела имущества богатых, но в такой части, чтобы «бедные выиграли, а богатые не всё потеряли». И малоземельные крестьяне, и городские бедняки в результате не настаивали на дальнейших социально-экономических преобразованиях. Послушали своего вождя, что «если в государстве перевернуть всё верх дном, то потом не хватит сил поставить все на место». При этом Солон призывал богатых не проявлять излишней жадности и, по случаю, даже написал стихи:
«Быть богатым я хочу, 
но нечестно владеть не желаю этим богатством:
Поздний час для расплаты придет»…

Активная законодательная деятельность Солона привела к тому, что афинянам пришлось пересмотреть своё отношение к законам и к собственной правовой ответственности. Это потом, когда Солон вспоминал первоначальный нелёгкий период, он говорил друзьям, что «ему приходилось, как волку между собаками, прокладывать себе путь, не уклоняясь ни в ту, ни в другую сторону и никого не слушая, чтобы прийти к разумному выводу»... 
А сначала Солон желал законным путем наделить определёнными правами и обязанностями каждого гражданина. Проявил решительность, реализуя непопулярную у богачей сисахфию, или «стряхивание бремени», иными словами, законодательное прощение долгов. После объявления сисахфии с заложенных за долги земельных участков бедняков были сняты «долговые камни», и под страхом смерти запрещалось долговое рабство. Всех афинян, проданных до этого в рабство за долги, государство выкупило за счёт казны. Солон распорядился восстановить их в гражданских правах, а заодно и всех изгнанников по политическим мотивам. Когда его ругали за его законы, он отшучивался: 
«Великому человеку невозможно всем нравиться»... 

Его пытались подкупить, а он говорил: 
«Нельзя менять доблесть на мешок денег»... 

Современники Солона утверждали, что он дружил с известным философом Анахарсисом из Скифии, имел с ним содержательные беседы. Анахарсис спросил Солона:
- Зачем ты создаешь новые законы? Разве старые законы плохи для афинян?
- С помощью созданных мной законов я надеюсь удержать граждан от преступлений и корыстолюбия. К старым законам афиняне привыкли настолько, что никакого воздействия они не оказывают. 

Анахарсис рассмеялся:
- Вот-вот, друг мой Солон, пока мудрецы говорят, глупцы решают! Ты скажи, чем твои законы отличаются от паутины? Разве законы не похожи на паутину? Когда попадаются слабые и бедные, законы их удержат, а сильные и богатые всё равно вырвутся, как сильный жук, попавший в паучью сеть. 

Солон улыбнулся: 
- Клятвы и договоры люди соблюдают, если уверены, что нарушать их невыгодно. Я же приспосабливаю законы к интересам афинян; граждане сами должны убедиться, насколько лучше поступать честно, чем нарушать законы! 
	                                                         ***
Солон осудил роскошные жертвоприношения и пышные религиозные церемонии. Уничтожил древний и не всегда оправданный обременительный обычай давать за невест большое приданое; разрешил приносить в дом мужа лишь самое необходимое: утварь небольшой ценности. Иначе, говорил он, брак выглядит доходным предприятием или, ещё хуже, куплей-продажей: сожительство мужа с женой должно иметь целью рождение детей, радость и любовь. Солон предлагал замужним женщинам иметь не более трёх «приличных» нарядов, «большее их количество отвлекает внимание от мужа и семьи. Муж должен строго за этим следить, не допуская излишеств, потому что  жена - это бремя, нести которое мужу нелегко»... 
Солона просили принять закон о холостяках, чтобы они устремились к созданию семей и деторождению. Он рассмеялся и опять повторил: «Жена – это бремя, нести которое мужу нелегко», - и отказался принять такой закон. 
У Солона имелось своё определение места женщин в афинском обществе, ибо его слова о них такие: 
«Жёны нужны мужчинам для рождения, а для развлечения мужчин есть гетеры». 

Он считал, что гетеры, продажные женщины, нужны обществу, «чтобы оградить девственниц в семьях афинян от непристойных и преступных посягательств», защитить супружескую семью от адюльтера, разрушающего брак, часто ломающего судьбы детей. При этом по закону Солона дети, рожденные такими женщинами, считались незаконнорожденными, не имели гражданство и права на наследство родителей и прочих льгот, чем обладали свободнорожденные. Юноша, сын гетеры, не имел права выступить с речью перед людьми; такие дети учились и играли отдельно от свободнорожденных. Вот почему «рабыни любви», после родов обычно подбрасывали младенцев к дверям общественных зданий – в надежде на попечение государства. 
Солон учел обстоятельства, что недобрые слухи, клевета и доносы стали принадлежностью афинской демократии, свободы слова. Он запретил злословить о мертвых и говорить плохо о живых в храмах, судах и прочих публичных местах. 
Добрались законы Солона и до пиршественных застолий. Он предписывал афинянам «не есть в одиночестве, а приглашать к себе на торжественные обеды менее состоятельных граждан». Чернь обрадовалась, поскольку теперь мало кто осмеливался незваному гостю отказать в куске пирога и чаше вина. Появилась особая категория нетрудового населения, параситы, нахлебники, которые в безделье проводили время и кочевали от стола к столу, толпами приходили к богато накрытым столам. Многим добрым хозяевам приходилось принимать незваных гостей, уступая почетные места за столом!
                                                                       ***
До Солона в распоряжении судей имелись неоднозначные и часто противоречивые правоустанавливающие и запретительные акты. Это обстоятельство позволяло выносить, по недоброму умыслу или ошибочно, несправедливые решения. В итоге даже добропорядочные афиняне, каковыми они себя считали, становились нарушителями и порой преступниками поневоле. Надо было учитывать обстоятельства, при которых афиняне отличались от жителей других городов Греции неистовой страстью ссориться, по любому поводу, друг с другом, и подозревать должностных лиц в измене Отечеству, выявлять казнокрадов и прелюбодеев. Особенно тяготели граждане Афин к судебным делам, касающихся чужого имущество, намереваясь, в лучших грабительских традициях, его присвоить или хотя бы ввергнуть богатого соседа в нищету. 
Судебные решения могли инициировать против каждого гражданина, любой процесс практически без риска для жизни и кошелька подателя жалобы или доноса. Зато ответчик мог лишиться не только своего, честно заработанного добра или законного наследства, но и афинского гражданства или собственной жизни. Судебные нормативы позволяли задержать разбирательство дел, переносить сроки для уточнения обстоятельств, обжалования решения. И сам суд «до Солона» был самым доходным из всех видов государственной службы! 
Поэтому реформа законодательства назрела ещё до Солона, но только он смог переломать хребет старой отжившей судебной процедуре, позволявшей нечистым на руку истцам совершать подобные «набеги». Особенно тяжко пришлось беспокойному реформатору в борьбе с порочным, но вполне легальным явлением доносительства, иначе, сикофантством. Прежняя судебная система нуждалась в целой армии сикофантов, или профессиональных доносчиков, лжесвидетелей и шантажистов, и зажиточные афиняне, особенно новоявленные богачи, чувствовали себя на виду у черни не очень уютно. Находясь под бдительным оком завистливых соседей, они могли потерять всё! Сохранилась запись выступления на суде оратора Лисия, который, защищая своего клиента, сказал следующее: 
«Если вы дадите себя обмануть ложным доносом и конфискуете его имущество, то мало чего получите. Так что вам выгоднее его оправдать не только ради своей репутации, но и в денежном отношении: куда больше пользы будет у вас, если имущество останется в руках моего подзащитного!» 

Солон боролся с сикофанством решительными средствами, но, главное, что надо было сделать - лишить доносчика материального интереса! Поскольку конфискованное по суду имущество и ценности раньше шло «народу и государству», а долю получал доносчик, Солон предложил передавать всё. Что отбиралось по закону у преступника, в храмы: 
«Здесь оно послужит иным целям, отличным от запросов лукавых доносчиков! И соблазнов будет меньше, ибо тогда намеревающиеся совершить преступление будут не меньше опасаться совершить его, зато толпа будет иметь меньше склонности к осуждению подсудимых, зная, что от этого никто ничего не получит!» 
	
Так решил Солон - и попал в цель! Он реформировал существующую систему гражданских прав, исходя из имущественного положения конкретного жителя Афин: 
«Чем больше афинянин имеет недвижимого имущества, тем больше у него прав на занятие вакантных государственных должностей». 

Но вместе с тем, тот афинянин больше нёс гражданских обязанностей в виде несения обязательной военной службы, участия в управлении и исполнении административных поручений, налогового и иного финансового бремени в интересах государства. 
Солон не остановился на экономических законах, пошел дальше: решительно уничтожил многие политические привилегии аристократов и крупных землевладельцев, предоставив возможность простому народу участвовать в деловой жизни. При нем появился новый демократический институт, Буле, или Совет, состоящий из четырёхсот выборных представителей от всех классовых сословий. Вместе с тем выросла значимость прежнего высшего органа власти, Народного собрания – Экклесии. В свою очередь, древнейший суд Ареопаг и коллегия архонтов растеряли свою исключительную законодательную значимость. Хотя Солон по этому случаю заявил: 
«Совет четырёхсот» и старый Ареопаг – это два якоря государственного корабля, на которых он вдвое крепче будет держаться в бурю». 

При нём появился ещё один орган демократической власти, который успешно контролировал деятельность всех должностных лиц - суд присяжных, Гелиэл, в котором его члены, гелиасты, с невероятным усердием исполняли гражданский долг. 
                                                                  ***
Прослужив Афинам двадцать два года, в возрасте шестидесяти лет Солон оставил пост архонта-эпонима и занялся приведением в порядок личных дел. Афиняне долго уговаривали его продолжить государственную службу, но он мягок отказывался, сославшись на болезни. Он был спокоен за свою работу на благо народу: все его законы были вырезаны на вращающихся деревянных пирамидах, установленных на всех городских площадях - «для чтения народом». Смысл многих из них незатейлив и прост:
- кто во время междоусобных раздоров не примкнёт ни к одной из сторон, лишается гражданских прав;
- кто не может указать, на какие средства он живёт, лишается гражданских прав;
 	- кто не кормит своих родителей, наказывается бесчестием;
- кто растрачивает отцовское имущество, наказывается бесчестием;
- кто ведет праздную жизнь, на того всякий желающий вправе за это подать в суд;
- опекуну над сиротами на их матери не жениться;
- кто выколет глаз одноглазому, тому за это выколоть оба глаза;
- сын может отказать престарелому родителю содержание, если тот своевременно не обучил его мастерству.
- пьяному архонту – смерть;
	
Перед отъездом из Афин Солон сказал его жителям: 
«Пусть мои законы служат Афинам не меньше ста лет». 

И он думал, что так будет! Но уже через тридцать лет после отхода Солона от дел, обстоятельства оказались сильнее его прогнозов на будущее Афин… 
После длительного путешествия Солон застал среди афинян раздоры, порожденные враждующими политическими группировками, одна из которых явно вела к тиранической власти молодого политика Писистрата. Солон, о котором молодежь была лишь наслышана, кинулся в водоворот острых дискуссий. Он страстно уговаривал народ бороться за свободу и демократию, не допускать тиранию к власти. С риском для жизни, облачившись в военное снаряжение, старик Солон ходил по улицам, призывая горожан к восстанию. Но народ, его славные афиняне, которые ещё, кажется, совсем недавно чуть ли не обожествляли Солона, безмолвствовали – каждый опасался за свою жизнь от ножей наемных убийц. 
Осознав безуспешность своих усилий, Солон вернулся домой, сложил у порога оружие и, призывая богов в свидетели, что он выполнил свой гражданский долг, лёг спать. Друзья советовали ему бежать из Афин, но он сказал: 
«Защитой мне пусть теперь послужит моя старость». 

Так, собственно, и произошло: Писистрат не посмел убить знатного горожанина, о котором потом скажет Платон:
«Солон – мудрейший из семи мудрецов, самый благородный поэт*» (*свои «наставления» и «поучения» Солон отображал в стихах).

Убедившись, что ему не по силам переменить настроения афинян в пользу демократии, Солон в сопровождении старых верных друзей покинул город. Он перебрался на Кипр, где провел остаток жизни в приятных воспоминаниях и размышлениях, здоровом отдыхе и стариковских развлечениях. Он никогда не сожалел по поводу прожитого и что года уходят; всегда говорил: 
«Да, я старею, но зато, приближаясь к старости, я непрестанно учусь, с каждым днём познаю что-нибудь новое».  

Умер Солон на Кипре в возрасте восьмидесяти лет, «не держа зла и обид ни на кого»... Перед тем как испустить последний вздох, он попросил друзей доставить его тело на любимый его сердцу остров Саламин: сжечь на жертвенном огне, пепел развеять над островом. 
Его последнее желание исполнили, свежий средиземноморский ветер развеял прах мудреца. Вроде бы, нет больше человека, но Солон оставил в завещание замечательные слова: 
«Чтобы попасть в вечность, нельзя убивать Время» 

Глава 3. ГОСУДАРСТВО – ЭТО Я 
                                   
	Ликург, Залевк, Харонд, Дракон, Солон и прочие легендарные «законники», каждый по-своему, творили настоящее «Чудо» - эллинскую государственность. Слова Солона: «Когда народ повинуется правителям, а правители - закону,  государство делается упорядоченным и благоустроенным» - оказались вещими. 
	Конечным результатом их законотворческой деятельности являлось желание дать каждому члену общества максимум свобод, когда свободой называлась возможность гражданину беспрепятственно обладать политическими правами, голосовать и назначать близкого по духу кандидата на государственные должности. При этом эллинские свободы допускали пристальный контроль за исполнением обязанностей должностными лицами на всех ступенях государственной структуры. Помимо возможности выбора своих представителей во власть эллину надо было избираться самому, что при существующей демократии оказывалось доступно.  Любой гражданин – торговец шкурами, цирюльник, поэт, каменщик, профессиональный воин – уютно чувствовал себя в роли судьи, контролера или полководца, поскольку все должности в Древней Греции занимались через выборные голосования. По этому поводу неплохо высказался Еврипид* (Эврипид (484 – 406) – великий др. греч. трагик, автор известных трагедий «Медея», «Ипполит», Ифигения», «Гекуба», «Андромаха», «Троянки», «Елена», «Ион», «Просительницы», «Гераклиды», «Финикиянки» и др.): 
«Когда существуют законы, бедняк и богач привлекаются к одинаковой ответственности, и слабый, будучи прав, побеждает сильного… 
Свобода состоит в том, что, когда спрашивают у граждан: «Кто желает публично высказать какой-нибудь полезный для города совет?», желающий выступает перед народом, а кто не желает, то молчит».

Без сомнений, в условиях рабовладельческого государства, коими были все эллинские города-полисы (Полис, с греч. polis, - город-государство, состоявшее из самого города и прилегающей к нему сельской местностью и угодьями, лесами реками и проч. Это была особая форма социально-экономической и политической организации общества, свойственная прежде всего Древней Греции. Полис предполагал гражданское общество, объединявшее людей свободных, обладавших определенными моральными качествами и, конечно, собственностью в идее земельных наделов, которая выступала одновременно как государственная и как личная. Сограждане полиса в идеале являлись абсолютно равными соучастниками в политической и общественной жизни полиса, имели соответствующие права и обязанности в государственном управлении и военных действиях. По неписанным нормативам любой полис предполагал объединение немного больше 5000 свободных граждан.), приходилось лавировать между абсолютной демократией свободных граждан и несвободой иных членов общества - рабов и метеков* (метеки - свободные граждане греческих городов, перебравшиеся на местожительство в другой город, где они уже не имели гражданских прав, обязаны были платить особый налог - метойкион. Среди метеков было много торговцев, владельцев ремесел и мастерских, врачей и ораторов). Аристотеля интересовала данная проблема, но найти эффективные рецепты ему тоже не удалось, как Платону и прочим философам.  Многие из них не отрицали необходимости применения диктаторской власти, если требовала обстановка, но без кардинального изменения устоявшейся системы, когда «должностные лица избираются всеми из числа всех граждан: чтобы все имели власть над каждым и, в свою очередь, каждый над всеми». Эллинский народ в основной массе так и поступал: все должности распределялись голосованием, то есть, по жребию, который воспринимался, как подарок судьбы, знак богов. Это было гораздо лучше, чем прежде, когда важные государственные посты распределялись среди знати по степени имущественного состояния или дохода. Практика демократической системы выборов показывала, что каждый свободнорожденный житель города хотя бы раз в жизни занимал какой-либо ответственный государственный пост. Это, безусловно, грело, что называется, душу!  
Полководцами старались назначать людей опытных в военном искусстве, но были исключения, изумляющие по своему решению. Так жители Афин однажды назначили гражданина Фриниха своим стратегом, военачальником гражданского ополчения: всё бы ничего, но Фриних был известным поэтом; он никогда не осваивал военное искусство и не участвовал ни в одном походе. Зато его пьеса «Взятие Милета» в 494 г. до н.э. настолько потрясла афинян, что во время спектакля они бурно реагировали на игру актеров: вскакивали с мест, громко кричали, радовались и возмущались, протестовали и даже плакали – по ходу действия. Городские власти решили, что «своим сочинением Фриних возбудил народ, который не контролировал себя». Это квалифицировалось как нарушение общественного порядка, после чего автора пьесы привлекли к суду. Его вчерашние зрители и восторженные поклонники теперь стали народными заседателями. Несмотря на обстоятельные доводы защиты, Фриниха приговорили к солидному денежному штрафу в тысячу драхм* (*1 сер. драхма=4,4 гр) и запрету на повторные представления ставшей скандальной пьесы.
И вот, когда Спарта угрожала Афинам военными действиями, афиняне выбирали полководца, способного справиться с опасностью. После долгих споров вспомнили о Фринихе. Ему сказали: 
- Человек, сумевший завладеть зрителями, пленить их такими пиррихами* (*пирриха - военные пляски), сочинивший песни и стихи, пришедшие по вкусу тем, кто искушён в битвах, сумеет подобающим образом управлять войском! Ты справишься, Фриних!

	Пришлось поэту отложить на время свой стилос* (*стилос - заостренный бронзовый стержень для письма на вощеной дощечке) и взять командование над войском. Насколько правы оказались афиняне, неизвестно, но он долго ещё потом радовал поэтическими произведениями, заслужив всегреческую славу самого выдающегося трагика* (Фриних, сын Полифрадмона, один из древнейших трагиков после Феспия, учеником которого он являлся. Одержал первую победу в поэтическом состязании в 511 г. до н.э. В 476 г. он еще ставил свои трагедии. Положил начало драматическому диалогу введением отдельного от предводителя хора актера и назначил для него трохеический тетраметр. Сюжеты брал из разных мифов, но над рассказами в значительной степени брала верх лирика и песни хора, изящный и грациозный ритм которых признавался и ценился и впоследствии. Предполагается, что он написал девять драм, о достоинствах которых с похвалой упоминает Аристофан. Умер Фриних на Сицилии). 
А к исполнению судейских обязанностей, которые тоже требовали специальных знаний и определенных моральных качеств, или хотя бы юридической практики, призывались представители буквально из всех сословий, от аристократа до городского ассенизатора и мусорщика. И уже с их участием рассматривались важные государственные вопросы и международные договоры, частные иски, доносы и жалобы, влекущие серьёзные наказания за преступления, вплоть до смертной казни. В народных судах, как символ демократических свобод, заслушивались также обязательные отчеты выборных лиц всех государственных уровней об исполнении ими должностных обязанностей. Если суд признавал должностное преступление, выносился один приговор – смерть от яда цикуты.
Таковы примеры свобод древнегреческой демократии. Зато решение практически всех вопросов всецело зависело от самих граждан, а не от каких бы то ни было чиновников! Наступало ли похмелье после такого пира – об этом дальше … 

В ОКОВАХ СВОБОДЫ. 
Эллины, называя себя свободнорожденными, к таковым на деле не принадлежали; стоит лишь привести в пример слова Демокрита* (Демокрит (460 – 370 гг до р.х.) – др.греч. философ родом из Абдеры (Фракия), основоположник атомистического учения о природе веществ. Много путешествовал, его маршруты известны: Египет, Вавилон, Персия, Аравия, Индия, Эфиопия. Ученик знаменитого философа Левкиппа, слушал Филолая, знал Анаксагора и Гиппократа. Создал 70 философских трудов, из которых до настоящего времени дошли фрагменты):
«Общество имеет право наказать гражданина за недостаточную к нему привязанность, за негражданскую позицию, и образ мыслей и действий, за расходование личного имущества, ценностей и денег по своим интересам, то есть, не по назначению», как утверждает государство». 

Так было на самом деле. Тогда откуда взялась сильная «привязанность» эллинов к своему тирану - полису? Объяснение попробуем найти в первобытном обществе.
Начиная с древней общины, жизнь человека полностью зависела от племенных, родовых или клановых интересов, а это означало, что его личная свобода отсутствовала вовсе. Одолевая сложный исторический путь, гражданское общество примеряло на себя разные формы власти: от племенных жрецов к вождям и царям, от диктаторов и тиранов до избирательной демократии. И при этом ни одна из них не давала человеку истинной свободы, поскольку его личная жизнь, так или иначе, была связана с общиной (отшельники – не в счет). В общине же все её члены связывались воедино религией, господствующей над всем. 
Позже религия породила государственное устройство, но и в нем правящее меньшинство, вооружившись культовыми обрядами и священными установками, подчинило себе большинство, управляя обществом и отдельно каждым человеком. Человек вынужденно жил по законам общины, общества, государства, где его личное и личная свобода отступала на задний план. О настоящей свободе мечтать не приходилось, чтобы не входить в противоречие с общественно- политической моралью несокрушимой силы. Каждый знал, кто против – того ожидали крупные неприятности: суд, денежный штраф, конфискация имущества, презрение остального общества и, как итог, изгнание за пределы отечества, а то и смертная казнь. 
На удивление, в разряде демократических свобод личная собственность граждан пользовалась особым вниманием, всегда охраняясь строгими законами. То есть, все у каждого гражданина имелось право на личное имущество и достаток. Не зря судьи после своего назначения на должность, всегда клялись перед каждым заседанием, что будут бдительно стоять на страже личной собственности, «не проголосуют за отмену частных долгов или раздачу земель или домов, принадлежащих гражданам». Высшая государственная власть, архонты, вступая в должность, через глашатаев тоже извещали народ: 
«Кто чем владеет, будет этим владеть и, безусловно, распоряжаться и впредь». 
На самом деле дом гражданина, его имущество, земельные наделы, сады, виноградники и огороды, рабы находились в распоряжении государства, поскольку сам гражданин всецело принадлежал своему государству! Никто не хотел об этом думать, но гражданин, если он желал оставаться эллином и свободным, знал, что в любой момент его нажитое добро может быть изъято ради общих целей, для нужд государства, в целях обороны или укрепления могущества государства, или по решению суда, если его объявят преступником!
Когда государство нуждалась в деньгах, оно всегда их находило в кошельках своих граждан, обязывая их заплатить срочные и непредвиденные сборы, налоги, прочие подати и финансовые поручения. А сколько было случаев в истории Греции, когда власть требовала от женщин передать в казну семейные драгоценности и дорогие платья, обязывала граждан строить корабли и общественные здания за свой счет, оплачивать организацию религиозных и государственных праздников или театральных представлений. Нередко по требованию государства землевладелец отдавал на нужды собственной армии коней, быков, тягловую скотину и прочую домашнюю живность, запасы зерна, вина, оливок. Протестовать никто не имел права, невзирая на то, что от подобного «внимания» со стороны государства многие граждане разорялись. Одни литургии* (*литургии – государственные повинности, возлагаемые в основном на богатых граждан. К литургиям относились личные услуги или содействие великолепию религиозных празднеств. Это и архитеория – снабжение всем необходимым священных посольств; хорегия – затраты на постановку театральных представлений, включающие в себя костюмы, декорации, содержание актеров, их кормление; гимнасиархия – содержание атлетов и помещений для занятий гимнастикой; гестиархия – оплачивание расходов на приём почетных гостей города во время праздников или посольских визитов; триерархия – самая дорогая гражданская повинность, заключавшаяся в  расходовании личных средств на постройку военного корабля, его техническую оснастку, жалование команды и проч.) чего стоили!
Частная жизнь эллинов также находилась под прессом общины. Решая глобальные демографические задачи, государство нередко разрешало и даже заставляло иметь двоежёнство, как это случилось, к примеру, с Сократом. У философа было две жены – Ксантиппа и Мирто: от Мирто у него были сыновья Сафроникс и Менексен, а от Ксантиппы, «рыжей бестии», как он сам говорил, родился Лампрокл. В результате почти непрерывных междоусобиц и гражданских войн Афины лишились большей части своего активного населения, взрослых мужчин. Вдовые афинянки настояли, чтобы Народное Собрание приняло временный закон «О возмещении убыли населения», по которому «каждый оставшийся в живых здоровый мужчина обязан был жениться, и даже не на одной женщине, или взять на содержание другую или нескольких с целью иметь от них детей»... Сократ посчитал себя законопослушным афинянином, и, таким образом, при нем оказались две супруги, жизненным устройством с которыми он, правда, не занимался. Не было ни желания, ни средств! 
Государство запрещало мужчинам оставаться неженатыми, наказывали холостяков большими штрафами и моральным давлением общества. Не оставались в стороне мужчины, кто поздно вступал в брак. Особенно это явление преобладало в Спарте после Ликурга. Случалось, отдавали под суд женихов, если они по какой-либо причине отказывались от ранее намеченного брака, сговора с невестой. Известный спартанский наварх, флотоводец, Лисандр, кто нанес поражение афинским эскадрам в битвах у мыса Нотия (407 г. до н.э.) и у Эгоспотамов (405 г. до н.э.), обручил свою дочь с молодым человеком из аристократического рода. После неожиданной смерти Лисандра выяснилось, что за невестой нет приданого, настолько наварх оказался прост в быту. Жених отказался от намерения вступить в брак с его дочерью, ссылаясь на то, что ему «ещё не пришло время». Юношу вызвали на Совет старейшин, предложили объясниться, но жених остался непреклонен. Тогда эфоры обязали «отступника» выплатить  огромный штраф, - но, увы, не в пользу обиженной невесты, а в пользу государства. Судьи сказали юноше:
- Не пристало лаконцу пренебрегать своим обещанием и ставить материальную сторону выше взятых на себя обязательств»...

Имелось множество законов, когда в пользу государства решались обычные бытовые или семейные вопросы. К примеру, можно ли гражданину жениться на «иноземке»? Если иметь в виду, что эта «иноземка» такая же свободная эллинка, но из другого города, кажется странным, что для другого города её дети считались уже незаконнорожденными! Дети от рабыни или свободнорожденной жрицы любви, гетеры, также не обладали гражданскими правами и свободами.
 Одни государства предписывали своим гражданам обязательную трудовую повинность, другие же, как в Спарте, запрещали трудиться – только воевать с врагами и погибать во имя Отечества. Там же в Спарте государство решало вопрос «жизни и смерти» членам своего общества. Фукидид* (*ФУКИДИД (456-396 до н.э.) – греч. историк из Галимунта. Получил философское образование, написал «Историю Пелопоннесской войны», в которой объективно и подробнейшим образом изложил исторические события, посвященные росту влияния Афин и борьбе против Спарты.) беспристрастно сообщает о предании смерти двух тысяч илотов* (*илоты - местные жители Лаконии и Мессении, покоренные спартанцами. Их использовали в качестве государственных рабов на своих прежних землях, где были вынуждены отдавать  часть доходов в виде арендной платы. Они были бесправны, подвергались крайне жестокому обращению. Неоднократно восставали против угнетателей). В трудное для Спарты время их привлекли к военным обязанностям в качестве легковооруженных пехотинцев; добросовестно прослужив, они стали героями прошедшей Пелопоннесской войны, многие были ранены. А когда угроза войны отпала, пребывание вооруженных илотов посчитали опасным для Спарты. Их настроения могли создать угрозу передела гражданских прав. Лакедемоняне придумали хитрость: объявили илотам, что тем из них, кто считает себя наиболее способными в военном деле, будет дана свобода и гражданство. Набралось около двух тысяч желающих, они с венками на головах пришли к зданию, где заседали старейшины, выкрикивали благодарственные слова, будто уже получили желанную свободу, с песнопениями обходили храмы. А потом лакедемоняне тайно перебили их всех, причем семьи несчастных так и не узнали, где и как они погибли. 
Государство диктовало моду на одежду, излишества в еде, употребление вина и допустимую роскошь. Оценивало поведение гражданина в соответствии с действующими нормами и правилами бытия, решало, осуждать ли праздность или обычное безделье, разрешать ли носилки и коляски, и даже зонты и подвязки – на всё имелись законы. Брать ли мужу приданое за невестой, брить ли бороды и усы – до всего было дело обществу. Часто государство не позволяло родителям иметь немощных новорожденных и детей-калек, безобразных и уродливых, а детям - стариков, как в Спарте и Сардинии. Женщинам в Спарте, когда они узнавали о смерти на войне близких, запрещалось горевать! 
	В античном обществе личная свобода была невозможна, поскольку гражданина ценили более всего за участие в общественно полезных делах, и ему надо было к этому состоянию стремиться не только делами, но даже помыслами. Никто не имел права уклоняться от участия в общественной жизни Отечества. Гражданину запрещалось оставаться в стороне от политической борьбы, вне партий и группировок, он должен был принимать участие в выборах должностных лиц, и самому не уклоняться от предложенных постов. Иначе он мог лишиться гражданских прав, что, в свою очередь, грозило изгнанием из города или унизительными работами на рудниках, рабством. Государству принадлежало право наказывать не только виновных в преступлениях, но и невиновных, если этого требовала общественная польза. Всё - во имя закона, всё - во славу богов! Кстати, о богах…
	Поскольку религия была неотделима от государства, гражданин подчинялся верованию общих богов. Он обязан был презирать или ненавидеть божества иноземной веры и варваров. Лично для себя человек имел возможность выбрать любимых богов как охранителей, собственных покровителей, мог даже усомниться в их божественности и «дееспособности», но в богах и героях государственного статуса никто не имел право разочаровываться. Поэтому каждый гражданин был вынужден считаться с правилами общественных культов, все их добросовестно исполнять, принимать участие в торжественных шествиях, присутствовать за священным общественным столом. Великий Сократ, философ, известный всей Греции, лишился жизни только за то, что «не уважал афинских богов». По той причине печальная участь постигла и ваятеля Фидия, прославившегося своими скульптурными изображениями богов, а среди них самого знаменитого - Зевса Олимпийского, признанного за «Чудо Света». Считалось великим преступлением, если гражданин осмеливался спросить у богов «прогноз» на будущее своего Отечества. Кто уклонялся от общественной принятой религии, того подозревали в заговоре против общества и наказывали, ибо подобные настроения, было мнение, могли повлиять на судьбу города и горожан. 
      Кто вершил суд и власть в Древней Греции? Почему эллины избрали демократию своим знаменем в борьбе за собственные права и свободы? Чтобы выяснить, обратимся к опыту Афин, центру культурной жизни Греции, городу, где нагляднее всего проявилось эллинское правосудие.

СУД, СОВЕСТЬ И ЧЕСТЬ НАРОДА:

АРЕОПАГ. В Афинах к западу от Акрополя находится довольно высокий холм с крутыми склонами – согласно мифу, на этом месте состоялся суд двенадцати олимпийских богов-заседателей над Ареем (Аресом), богом коварной и вероломной войны. Он в гневе убил Галирротия, покушавшегося на честь его дочери Алкиппы. Галирротий был сыном Посейдона, который выступил на стороне обвинения, но Арея оправдали, поскольку свидетелей происшедшего не оказалось. С тех пор за холмом сохранилось название «Арея Холм» или Ареопаг. Затем это древнейшее место судебного заседания от богов перешло к людям, которые дали ему вторую жизнь – и он стал местом дикастерий, от имени богини правосудия Дике. Согласно легенде, богиня Афина помогала здесь Оресту доказывать судьям справедливость своего убийства родной матери Клитемнестры. Об этом напоминает каменный алтарь, установленный посреди открытой площадки, своеобразного зала заседаний, перед которым участники судебного процесса произносили клятву. С вершины холма хорошо виден город, и только здесь, наверху, представляешь себе, насколько нелегко приходилось судьям добираться сюда по пробитой в крепкой скале длинной и оттого очень утомительной лестнице с несуразно высокими ступенями... 
С ранних времен Ареопаг действовал в статусе высшего суда об убийствах, и его члены, ареопагиты, в политику не вмешивались. Законодатель Солон в самый ответственный момент, когда реформы надо было внедрять, счел необходимым передать Ареопагу и политическую власть - ради «воспрепятствования вредным или противозаконным мерам». В этих условиях ареопагиты заимели право вето на любые решения Экклесии - Народного собрания, Буле - его рабочего органа, Совета, и Гелиэи - суда народных заседателей. Солон сделал Ареопаг влиятельным в народе законодательным органом, «уздой, смиряющей норов Экклесии», как он сам говорил, обязав его наблюдать за государственным управлением, общественным порядком и нравственностью граждан, и особенно за неприкосновенностью законов. 
Передача Ареопагу высших судебных полномочий была вызвана правовой ситуацией, вернее, «многозаконием, если не беззаконием». В руках энергичного реформатора появился надежный политический инструмент, который от имени афинского народа отменял решения в Собрании самого народа, вызванные эмоциями и страстями, но никак не исполнением законов. А когда ареопагиты творили суд, они, главное, не боялись никаких авторитетов, призывая к ответу влиятельных аристократов, высших должностных лиц и даже тиранов. А таковых было немало! Иногда Ареопаг действовал не на основании какого-либо постоянно ему принадлежащего права, а в силу поручения и полномочий, данного народом. В таких случаях ареопагиты не прибегали к закону, но действовали, «согласно воле народа и совести», отчего его могущество и доверие укреплялись. Тем временем правитель Солон внимательно следил за действиями обеих сторон, исследовал новые законы, поддерживаясь старинных обычаев и предписаний предков. 
Уважение, которым пользовался Ареопаг, существенным образом основывалось и на его связи с государственной религией. Ареопагиты охраняли культовую и обрядовую неприкосновенность, беспощадно наказывали любого афинянина за преступление против неё, считая даже неверие в богов. Решения ареопагитов считались окончательными, не подлежали апелляции, поскольку аргументировались на основе таинственных и очень древних священных предсказаниях, написанных гекзаметром* (греч. hexametron, от hex – шесть и metron – мера. Стих, состоящий «из шести стоп». Наиболее древний античный стих, возникший, предположительно, во 2-м тысяч., художественно оформлен уже у Гомера). Они хранились в святилище Аполлона в Дельфах как божественные пророчества, переданные сивиллами – «боговдохновенными женщинами». От соблюдения этих пророчеств, по легенде, зависело благо эллинских государств. 
Ареопагу также принадлежал «надзор за мерами и весами в государстве», за строительным ведомством и за сношениями с иностранцами. Ареопагиты пеклись о надлежащем чествовании благих богинь правосудия, эриний, «обитавших» в гроте рядом с их заседанием, руководили обрядом жертвоприношений в их честь. 
Процедура судебного процесса проходила следующим образом. Жалобы или официальные доносы вначале подавались высшему должностному лицу государства - архонту-басилевсу. Какими бы «дикими» или необоснованными не казались обвинения, с этого момента ответчик становился обвиняемым, и ему на время продикасии, или предварительного следствия, и суда воспрещался доступ во все общественные места. Следствие обычно занимало три месяца, после чего в один из трех последних дней четвертого месяца назначался день суда. Суд проходил под открытым небом, из опасения, что присутствующие могут «оскверниться, находясь под одной крышей с преступником»... 
Обвинитель и подсудимый стояли перед судьями друг против друга на двух неотесанных камнях: первый - на «камне неумолимости», другой - на «камне правонарушения». Оба давали клятву Зевсу о том, что они свидетельствуют истину, будут говорить только правду. В ходе прослушивания дела каждому предоставлялось право произнести две речи. По окончании прений обвиняемый (только не отцеубийца) мог попросить суд дать ему возможность удалиться в добровольное изгнание из Отечества, если он не был уверен в своем оправдании. Так он избавлялся от последствий грозившего ему сурового приговора – довольно часто судьи назначали смертную казнь. Если стороны предоставляли свидетелей, их заслушивали, после чего выносился приговор. При равенстве голосов подсудимого оправдывали.  
Но у Ареопага имелось весьма уязвимое место, очевидная «ахиллесова пята», – избрание членов в свой состав. Во-первых, по закону Солона, в ареопагиты могли попасть  выборные правители-архонты, закончившие служебный срок. Для этого кандидат давал отчет о своей безупречной работе на прежнем месте. Во-вторых, должность ареопагита считалась элитной, соответственно, её стремились занять аристократы. И потому не удивительно, что однажды народ, враждебный к верхним слоям общества, законодательно снял с Ареопага право надзора за Экклесией. Это случилось через сто лет после смерти Солона. 
Но вовсе не это обстоятельство подвигнуло афинян покуситься на полномочия древнейшего судилища. После знаменитой победы афинского флота над персами у о. Саламин (480 г. до н.э.), принесшей славу Афинам и Фемистоклу, полководцу из народа, «не чистой крови», народ, вдохновленный собственным героизмом, почувствовал себя «причастным к Фемистоклу», свободным от аристократического самоуправства и опеки. С той поры ареопагитам оставили в нагрузку судебные разбирательства уголовных дел, причем негосударственных. Но и в этом случае ареопагиты оставались принципиальными судьями. Однажды судили беременную женщину, из ревности отравившую своего мужа. Она заслуживала смертной казни, но её не казнили, пока не родился ребенок: судьи решили, что не имеют права подвергнуть наказанию невиновного младенца.
	Однако на протяжении дальнейшего времени Ареопагу иногда удавалось восстанавливать утраченные права, продолжая оказывать заметное влияние на государственные дела и поведение граждан в обществе.

ЭККЛЕСИЯ. Функции верховной власти в греческих полисах выполняла Экклесия, или Народное собрание, в разных городах с неодинаковыми полномочиями. В Афинах, где наиболее зримо проявлялись демократические институты, Собрание объединяло буквально всех свободных граждан в возрасте от двадцати лет. Созывал Собрание избранный на год председатель, эпистат, а во время военной угрозы – стратег. По городу развешивались забеленные деревянные доски или плакаты, называемые альбумы, с сообщением о дне и цели собрания. Обычно для каждого из очередных экклесий назначался особый род деятельности, как например, эпихиротония – ревизия законов или обвинения против одних государственных преступников и предложения о помиловании других, также объявления о конфискованных имуществах и заявленных притязаниях на семейные наследства. В чрезвычайных случаях на экклесию призывались и сельские жители, которые обычно не отрывались от своих работ. В Экклесии выступали иностранные послы и представители собственных делегаций с сообщениями о переговорах с иностранными государствами. Не упускались из виду религиозные и общественные дела. 
	В архаической древности местом народных собраний представлялась обычная рыночная площадь - агора. Позднее для этих целей граждане облюбовали холм Пникс в западной части города, на вершине которого выровняли  специальную террасу. А с VI века до н.э. собрания проводились в театре, вмещающем до шести тысяч участников - экклесиастов. За порядком прохождения граждан на Собрание присматривали шесть лексиархов; они следили, чтобы посторонние туда не проникли: это могли быть не афинянине, рабы или незваные иноземцы. Опоздавшие афиняне тоже ее допускались! 
Следует отметить, что посещение собраний не было гражданам в тягость – ведь они не моли даже представить себе, что можно кому-то доверить решение своих проблем! Тем более, за участие платили: при входе каждый получал жетон, при возвращении которого выплачивался экклесиастикон, установленная законом плата за участие в один серебряный обол; в более позднее историческое время - три обола. На эти деньги семья среднего достатка могла обеспечить себя продуктами на день. Желание лично управлять государством сидело у эллинов настолько прочно, что они могли провести в Собрании, в спорах и слушаниях, с раннего утра до поздней ночи, когда невозможно было уже разглядеть лица и руки при голосовании. Правда, были случаи, когда не набирался кворум, и распорядителям приходилось, чуть-ли не силком приводить сюда граждан. 
Как высший орган народной власти, Экклесия для афинян являлась самым большим достоянием демократии, куда хотя бы раз в году обязательно попадал каждый гражданин. По этой причине перед Дионисиями, священным государственным праздником, совершали всенародные жертвоприношения, давались клятвы подобного содержания: 
«Обещаю погубить словом или делом, подачей голоса или собственной рукой, если буду в состоянии, всякого, кто уничтожит демократию в Афинах, или после уничтожения ее займет какую-либо общественную должность, или будет стремиться к тирании, или помогать тирану. Если же такого человека убьет кто-то другой, я буду смотреть на убийцу как на лицо священное перед богами и героями, так как он убил врага афинского народа. Я продам все имущество убитого и отдам убийце половину всего, без утайки. Если кто-либо из граждан сам погибнет, пытаясь убить одного из преступников, то я окажу ему свою признательность, а также и его детям, как это сделано по отношению к Гармодию и Аристогитону и их потомкам…» 

                                                      ***
В начале собрания, после жертвоприношения и молитвы, глашатай от имени очередного председателя объявлял собравшимся постановление, выработанное высшим Советом от народной общины - Буле, куда ежегодно избирались по жребию свободнорожденные граждане Афин. В этот Совет, учрежденный Солоном, вначале входили четыреста членов, называемый «Совет Четырехсот» - по числу имевшихся на то время родовых фил, - по сто на каждую. Возраст каждого члена Буле был не меньше тридцати лет. 
В 510 г. до н.э. после сокрушительной победы партии демос* (*демос, греч. «народ», – общее определение свободнорожденных граждан любого греческого города-полиса, составляющих одну государственную общность. Понятие «демос» обозначает также в узком смысле слова как противостояние аристократии.) на выборах в Народное собрание её вождь Клисфен покончил с властью аристократии в Буле. Он разделил Аттику на десять новых фил, по географическому принципу, которые, в свою очередь, административно расчленил на десять демов. От каждой демы в Буле теперь по жребию (продажные выборы были отменены) попадали по пятьдесят представителей – всего пятьсот членов. И назывался он теперь «Совет Пятисот». Потом число булевтов выросло до шестисот человек (306 г. до н.э.), в последствии на некоторое время снова возвратились к прежним «Пятистам». 
В основные обязанности Буле входило обсуждение вопросов, которые предстояло вынести на суд народа в Экклесию. Совет принимал доклады полководцев и вводил в Народное собрание иноземных послов. Занимался широкой административной деятельностью, контролируя государственное управление, особенно финансы. В его обязанности входила сдача в аренду государственного имущества и предприятий, получение с доходов в казну, взимание пошлин, подушной подати и подати с промыслов для не-граждан. Буле мог заключить в тюрьму неисправных неплательщиков  вместе с их поручителями. Перед ним происходила докимасия архонтов и прочих должностных лиц. Докимасия – это проверка на правоспособность: кандидат должен был доказать афинское происхождение обоих родителей, отсутствие физических недостатков или пороков, благочестие по отношению к предкам, прохождение воинской службы, полная выплата податей. По этому случаю, вся жизнь гражданина могла быть подвергнута проверке и сомнениям. 
Пройдя испытание, архонт приносил клятву, что будет добросовестно исполнять обязанности должностного лица. А если он станет принимать подарки или взятки, и этим нарушит клятву, то посвятит богам, за собственные деньги, золотую статую в натуральную величину! Архонт-басилей, в чьем звании слышится отзвук царского титула, являлся всего лишь исполнителем главного религиозного культа города. Но и он получал от народного собрания вотум доверия девять раз в году. Его действия могли быть обжалованы в Буле или в суде присяжных, Гелиэе, любым гражданином, потому что у политической власти не было «судебного иммунитета»! А когда архонт становился обвиняемым, он лично защищался перед народным судом, доказывая вою непричастность к предмету обвинения. 
Совет Буле обладал ограниченной судебной властью и мог налагать денежный штраф до пятисот драхм, тогда как более тяжкие преступления, о которых ему доносили, должен был передавать в суды. Решения, принимавшие Буле, имели силу только на тот год, когда он был облечен властью. В следующем году все иски и обвинения теряли силу, и приходилось всё начинать сначала.
Собрания Буле проходили ежедневно, кроме праздничных дней. Для облегчения хода дел и всего управления, и чтобы не оставлять государство без совещательной власти, весь Совет был поделен на десять частей, по числу фил, так что каждое отделение состояло из пятидесяти членов. Председатель Совета избирался на каждый день, он же руководил в Народном собрании в день его заседания, хранил ключи от крепости и архива и государственную печать. В Совет входил секретарь, избираемый по жребию, который заботился о хранении постановлений Совета. Кроме того, Совет избирал писаря, его утверждала Экклесия; писарь читал в Совете и Народном собрании постановления и был наравне с секретарем членом Буле, то есть, булевтом. В административном здании, где заседали члены Буле, еженощно горели факелы, показывая афинянам, что «булевты не спят – они бодрствуют, проявляя неусыпную заботу о городе и горожанах». 
Личными льготами булевтов во время нахождения их в должности были освобождение от военной службы, особое место в театре и ношение «отличительного» миртового венка.  Помимо, каждый из булевтов получал жалованье в размере одной драхмы за каждый день заседаний. По истечении года весь Совет отчитывался перед народом, и если его работа признавалась удовлетворительной, булевтов награждали от имени народа золотым венком. 
Теперь, кто попадал в Буле. В античности население Аттики составляло немногим более тридцати тысяч свободных граждан, из них около двух тысяч одновременно занимали административные должности. Почти все они спустя год оставляли посты, уступая места новым кандидатам, отчего каждый хоть раз в жизни пробовал себя на государственном поприще. Торговец или моряк, гончар, кожевенник, столяр или иной ремесленник, не имевший, как бы мы сейчас сказали, профессиональных навыков в управлении государством, на первый взгляд, успешно справлялся со сложными политическими задачами. Делал он это, главным образом, опираясь на собственный жизненный опыт, проявляя серьезное отношение к гражданскому долгу. 
                                                                 ***
После того, как председатель Экклесии объявлял о предмете народного обсуждения,  тут же начиналось голосование – прохиротония - относительно того, желает ли народ поддержать выработанное Буле постановление. В дебатах мог принять участие всякий, кто не подлежал атимии - бесчестия за подкуп должностных лиц, нечестивое отношение к родителям и другие преступления против гражданского общества. В Экклесии не принято было выступать официальным ораторам, поскольку здесь господствовала полная исегория, то есть, равное для всех граждан право говорить, высказывая своё мнение. Но в любом случае на собраниях народ отмечал умелые речи, выделяя лидеров, которые затем становились государственными деятелями или демагогами* (*демагог - от греч. «вождь народа»).
Детали происхождения демагогии в греческом обществе заслуживает внимания. Защиту своих интересов в органах государственной власти народ доверял своим представителям – их называли демагогами. Их влияние на общественное сознание основывалось прежде всего проявлением их личных качеств - ораторских способностей и личного обаяния, но никак не собственным имущественным или служебным положением. Поэтому греческий народ, демос, доверяясь своим избранникам, любил их и поддерживал, а демагоги, опираясь на поддержку народа, часто добивались высоких политических высот. В общем восприятии, демагоги, обладая проницательным умом и неподкупностью, управляли гражданами, не ограничивая их свобод. На виду такие демагоги вели себя очень скромно, не участвуя в сомнительных финансовых или  иных операциях, жертвуя часто собственными интересами во имя выполнения гражданского долга.  Они старались не поддаваться сиюминутным настроением народной массы, не идти за толпой, а самим руководить политическим процессом. Достойным примером такого демагога является Перикл (495-429 гг. до н.э.), который не стремился к власти неподобающими средствами и приемами, не потворствовал гражданам и даже мог всегда резко возразить любому оппоненту, опираясь лишь на свой авторитет. Он не рисковал в делах непродуманных, умел поднять настроение народа, если народ постигало уныние. Историк Фукидид так охарактеризовал правление Перикла в Афинах: «По названию – демократия, а в действительности господство первого человека». 
Пренебрежительный оттенок к демагогии и демагогам появился в результате многолетней борьбы греческой аристократии и олигархов за свои права и привилегии против собственного народа. Тогда-то положительный первоначальный смысл демагогии был неразумно забыт, а слово «демагог» обрело яркий оттенок неуважительности, стало, увы, бранным.  
                                                                    ***
Заседанию Экклесии могли помешать божественные знамения – неожиданные гром, молния или буря. Но если ничего непредвиденного не случалось, председатель объявлял о начале работы. Ораторы выступали на небольшом возвышении – бэма – каменном кубе, окрашенном в белый цвет, устроенном посреди широкой полукруглой площадки. Позади находился божественный символ Экклесии - алтарь Зевса Агорая* (*от греч. агора – площадь), присутствие которого немного остужал ораторов, когда они начинали спорить или выкрикивать с нападками на оппонентов. 
Во время выступления оратор надевал венок на голову - знак своей неприкосновенности от уголовной ответственности за сказанное. Но действие его длилось только на время его собственной речи! Если он уклонялся от предмета речи или пренебрегал существующими обычаями и законами, председатель удалял его с кафедры и подвергал штрафу в пятьдесят драхм. При более тяжких нарушениях его передавали для наказания Совету или  ближайшему Народному собранию. Всякому оратору позволялось внести предложение без учета постановления Совета, и даже противоположное ему. Такое предложение вручалось председателю, который решал, может ли оно представлено народу для голосования. Но воспрепятствовать выступающим, не дать слова или не принять во внимание его предложение никто, кроме председателя – и то, в исключительных случаях, не решался во избежание наказания! При этом любой участник мог выступить против оратора, привлечь его к суду за противозаконное предложение или «преступную» речь. Человек, сделавший предложение, отвечал за него перед народом в течение года, и если оно оказалось непригодным для исполнения или убыточным, человека привлекали к судебной ответственности.
Голосование, или хиротония, по предложениям ораторов и за постановления собрания происходило поднятием рук всех участников. А если выносились вопросы, касающиеся отдельных личностей, то посредством камешков или табличек, как в суде. Окончательное постановление Экклесии называлось псефисма, его полный текст с указанием имени правящего архонта вырезался на деревянных досках, которые «навечно» передавались в государственный архив. В особо важных случаях псефисма закреплялась на медных дисках или на камне, которые затем выставлялись на обозрение в общественных местах города. 
На Экклесию афинское общество возлагало ответственные обязанности, и все же главной её особенностью считалось содействие в законодательстве. На первом собрании в начале года председатель спрашивал, есть ли нужда в изменении действующих законов, добавлении и поправках к ним. Если таковые предлагались, новые законы выставлялись на публичное обсуждение. Но для начала народ избирал защитников старых законов – их называли синдики или синегоры, - которые вступали в дебаты с теми, кто предлагал новый закон. А избранные на собрании номофеты следили в дальнейшем за процессом смены законов. 
Собранию принадлежало верховное право объявления войны и мира, союзов и союзнических договоров. Полномочия афинских послов исходили от решения Экклесии, а после выполнения поручений народа их заслушивали на внеочередном собрании, давая оценку каждому члену делегации по результатам. Нередко послов отдавали под суд, как случилось с Эсхином, которого отправили в ссылку (330 г. дл н.э.) «за предательство интересов Афин» в переговорах с македонским царём Филиппом II. А какие жестокие постановления иногда принимал афинский народ, с гордостью заявлявший о победе своей демократии! Например, после победы над греческим городом Эгины (456 г. до н.э.) афиняне проголосовали за решение  отрубить у всех плененных мужчин большой палец правой руки – «чтобы не могли держать копья, но были способны действовать веслами на гребных судах». Как мера наказания за отпадение Милета от Афин во время Пелопоннесской войны (427 г. до н.э.), все способные носить оружие митиленцы были приговорены к смерти. Также по постановлению Экклесии лица пленных самосцев были заклеймены изображением совы – знак Афин. 
Распределение государственных доходов, изменение податей и пошлин, принятие новых религиозных культов и право даровать иностранцам гражданство исходили только от Экклесии. В чрезвычайных случаях Собрание выступало как суд против отдельных лиц, государственных деятелей и политиков. Но приговор имел предварительное значение, так как последнее слово всё равно оставалось за Ареопагом, который обязательно принимал во внимание мнение Экклесии.
                                                   ***
Нередко Народное собрание принимало постановления об изгнании граждан посредством остракизма, или «суда черепков» (с греч. ostrakon – черепок керамики), что считалось надежным  лекарством от тирании. Это чисто афинское изобретение имело неприглядную для демократии историю…
Как ни пытались афиняне избирать на верхушку власти достойнейших граждан, кто-то обязательно не оправдывал их надежд: воровал казенные деньги, брал взятки, продавал прибыльные должности и подряды в ущерб казне, а то и дурно поступал с законами в своих собственных интересах. Искоренить это страшное преступление против демократии у афинян пока не получалось, поскольку невозможно было разглядеть в честном на вид человеке подобное обличие. Нередко такой человек захватывал единоличную власть, превращался в деспота или тирана. Так произошло после правления Солона, когда к власти пришел аристократ Писистрат, а его тиранию «законно» наследовали два сына – Гиппий и Гиппарх. Пока с тиранией можно было справляться только насилием, как это сделали «тираноубийцы» Гармодий и Аристогитон. 
Чтобы не плодить преступников и тиранов, афиняне поручили Клисфену, сыну аристократа Мегакла, разработать новую конституцию, позволяющую ненасильственным путём разрешать проблему. Теперь комиссия из представителей Буле и «квартальных комитетов» обходила общественные места города - бани, рынки и таверны, — чтобы узнать мнение народа о том или ином политическом деятеле на данный момент. Каждый опрошенный обязан был нацарапать на остраконе знакомое ему имя. Если известный человек набирал более шести тысяч голосов, его считали потенциально опасным для демократии, призывали в Экклесию, где сообщали о «выборе» народа. В итоге, предлагали немедленно покинуть Афины и Аттику, удалившись в многолетнее изгнание. В этом случае «народного избранника» не осуждали на смерть и не конфисковывали имущества, и не обижали родственников. Он не считался изгоем, но наказание должен был отбыть за пределами родины, до десяти лет! Период, достаточный, чтобы «дурная слава» о нём забылась, после чего изгнанник мог вернуться. Многие достойные афиняне становились жертвами только потому, что выделялись из общей массы умом, ораторским искусством или своим особенным видом. Зато в таких случаях экклесиасты демонстрировали на страже демократии суровость и принципиальность. 

ГЕЛИЭЯ. Величайшей реформой афинского правителя Перикла и его сподвижника Эфиальта является передача судебных полномочий от Ареопага и архонтов новому судебному органу – Гелиэе, прототипу современных судов присяжных.  Афиняне вовремя сообразили, что лучшее средство обеспечить себе настоящее правосудие – это самим судить себя! 
Суд гелиастов появился ещё при Солоне, хотя сама история с присяжными прослеживается из мифологии. Когда Посейдон и Афина спорили за обладание Аттикой, а потом обратились за разрешением к Зевсу, он не стал брать на себя ответственность -  ближайшие родственники, всё же! Он поручил двенадцати олимпийским богам выслушать доводы сторон и отдать предпочтение тому, кто покажется более правым. Так появились «присяжные заседатели». А они сказали Посейдону и Афине, что решат в пользу того, кто обеспечит процветание народу Аттику. Владыка морей ударил трезубцем о скалу - появился источник, означавший удачу в мореплавании. Богиня мудрости вонзила копье в каменистую почву, откуда выросла олива, плоды которой символизировали богатство. Боги посмотрели на землю, увидели, как народ аттический радуется дару богини, и назвали боги Афину победительницей. Посейдон обиделся и «затопил Фриасийскую долину, а когда поток сошёл, остался источник Рейты»... 
С тех пор город легендарного царя Кекропса* (*Кекроп, или «рожденный землей» – в греч. миф. первый царь Аттики, считается прародителем местных жителей; изображался в  виде получеловека-полузмеи) называется именем богини. 
Гелиэя означает с греческого «Солнечное место», её членов называли гелиастами – по имени бога солнца Гелиоса. Это оттого, что им приходилось заседать не в помещении, а на городской площади, под жгучими лучами солнца. Такую «милую пытку» придумал дальновидный Солон, - чтобы судьи долго не засиживались на своих заседаниях, поскорее принимали свои решения! 
Шесть тысяч присяжных судей представляли в Афинах судебную власть, их избирали ежегодно из числа дикастов -  граждан в возрасте старше тридцати лет. Такое огромное количество избранных судей объясняется тем, что афиняне были уверены, что чем больше их будет, тем мудрее станет судебное решение. На каждую филу приходилось по шестьсот судей. После избрания они приносили присягу на холме, возвышавшемся на левом берегу Илиса, за городом. Каждому из присяжных выдавалась дощечка с наименованием нома, к которому он принадлежал, на одной стороне, и с изображением головы Горгоны, символом Афин, - на другой.
Все шесть тысяч судей жеребьёвкой разделялись на десять групп - по пятьсот человек, а тысяча из них оставались в резерве. На случай, если кто-то не придет по уважительной причине. Если при вынесении решения получалось равное количество голосов, к голосованию из резерва подключался еще один судья. 
Перед каждым заседанием жребием определялось место его проведения. Помещения для суда, большая часть которых находилась недалеко от площади, были отмечены различными цветами. При входе каждому судье вручали жезл цвета судилища с номером и марку – симбол, - за которую после заседания от колакретов полагалось  вознаграждение - один обол, после Перикла, а со времени Клеона – три обола. 
Денежное пособие шести тысячам судей выглядит тяжким бременем для государственной казны - около 150 талантов* (1 тал=26,2 кг серебра) в год! Но имелось облегчающее обстоятельство: при всех гражданских исках и, в некоторой части, при уголовных делах с обеих тяжущихся сторон взимались пританеи – так назывался исковой залог. Сторона, проигравшая дело, теряла свои деньги и ещё возвращала выигравшей стороне, сделанный ею взнос. Это было правильное решение, ибо до введения Солоном института присяжных судей прежние судьи ничего не получали, зато преуспевали в получении взяток. Теперь же от желающих пойти в присяжные заседатели не было отбоя, а поскольку они избирались на год, практически все свободные жители Афин успевали послужить на судебном поприще. 
В дни судебных процессов никто из шести тысяч присяжных не знал заранее, будет ли он заседать, а если будет, в каком суде. Но все обязаны были явиться к месту проведения процесса, откуда пришедших первыми запускали к участию. После них двери закрывались. Действовала остроумная система обнаружения нужного зала: архитрав* (первая, лежащая непосредственно на капители колонны балка, поддерживающая остальные балки и крышу: составная часть антаблемента) каждого судебного помещения имел свой цвет: финикиуна – в красный, батрахиуна – в зеленый и т.п. Судьям вручались бронзовые предметы для голосования: их форма – полая и цельная – означала соответственно виновность или невиновность подсудимого. Одним судьям поручался подсчет голосов, другим - наблюдение за водяными часами – клепсидрой* (два сообщающихся сосуда, помещённых на разных уровнях. Вода постепенно стекала из наполненного верхнего горшка в нижнюю ёмкость, пока не пустел верхний), ограничивающей время выступления ораторов. 
Все заседания были открытыми, любой гражданин, пожелавший послушать и посмотреть, приходил и слушал. Но зрители сидели отдельно от судей, в отгороженном месте. 
Суды гелиастов в Афинах контролировали значительную часть политической жизни, поскольку каждый гражданин мог представить на рассмотрение дело, имеющее отношение к гражданской общине. Помимо, для вызова в суд не обязательно было в чем-то подозреваться: например, должностные лица при вступлении на службу знали, что они предстанут перед судом, когда закончится срок их службы. Но в любом случае афинское правосудие вершилось обычными гражданами, не профессионалами, хотя на время заседаний к ним прикреплялись экзегеты, или толкователи законов
Суды заседали в среднем до трёхсот дней в году, в каждый из этих дней требовалось до двух с половиной тысяч присяжных судей, в зависимости от важности и количества дел. Некоторые судебные процессы сегодня можно характеризовать как абсурдные – например, была судебная коллегия «по рассмотрению дел, связанных с вещами, убившими человека». Но, в любом случае, за несколько дней до судебного заседания обвинение вывешивалось на видном месте на обозрение народу Афин, где гласность была одной из снов демократии. 
Античные источники сообщают о необычной быстроте принимаемых судьями решений. Большинство процессов длились всего один день, что затрудняло мздоимство, подкуп судей. Да и как подкупить сразу большинство судей, чтобы выиграть абсолютно проигрышное дело?
Судебные процессы различались между собой по нескольким признакам, а самое существенное различие между процессами афинского права состояло в предмете иска. Первое различие – «нарушение права или интересов частного лица». Оно называлось дика. Второе – «нарушение права всего общества непосредственно». Общественное или уголовное, имевшее  своим предметом преступление, называлось графе* (с греч. «письмо»). Признаком графе в афинском праве считалась жалоба, иск, обвинение, поданые в письменном виде. К ним относились покушение на существующий государственный порядок или, косвенно, преступление, которое хотя и направленно непосредственно против одного лица, но своими последствиями угрожало безопасности всего общества. В отличие от других форм обвинения, в которых, кроме подачи письменного обвинении, требовались некоторые дополнительные формальности, например, апагогия или эфегесия – показ суду, где укрывается преступник. 
Обвинения при чрезвычайных преступлениях, особенно тяжких или опасных для всего общества, назывались эйсангелия, когда процесс вели высшие должностные лица – эйсагоги, преимущественно архонты, главной обязанностью которых являлось предварительное рассмотрение дела. Архонтам вручалась большая часть судебных тяжб. При эйсангелии для обвинителя не было риска, он не вносил обязательную в других случаях пошлину, пританею, или парастасис, не подлежал штрафу в тысячу драхм, если не получал на суде пятой части голосов. Лишь с 330 года до н.э., когда подобные случаи стали повторяться слишком часто, в случае проигрыша иска с обвинителя взыскивали штраф. Если совершалось тяжкое преступление против государства, последствия для обвиняемого наступали немедленно. Но в этом случае дело рассматривали в суде  перед «Советом 500» или Экклесией.
Отличительные признаки того и другого рода судебных дел имелись следующие: по принципу «дика» возбуждались дела только непосредственно по заявлению пострадавшего лица, или опекуна его или покровителя. А уголовные дела, исключая убийства, за которые могли требовать наказание лишь родственники убитого или пострадавшего лица (если дело касалось раба - его господина), возбуждались по инициативе любого гражданина, имевшего имущественные права. В частных процессах, за немногим исключением, пеня или спорный предмет всегда присуждались выигравшей стороне. Этим, впрочем, не исключались и другие последствия для проигравшей стороны: неоднократно признанный виновным иногда подвергался атимии, что означало «презрение, позор», противоположные по значению с «гражданской честью».  К примеру, в Спарте атимии подвергались воины, кто в сражении показывал спину врагу и кто с пренебрежением относился к народным обычаям и общественному приличию. По такому же принципу наказывали холостяков после тридцати лет; к тому же они лишались права покупать и продавать товары.  
В общественных процессах, за не многим исключением, пеня поступала или полностью, или частично в пользу государства. Последнее не только заступалось за права частного лица, но и путем наказаний старалось оградить общество от направленных против него действий частных лиц. 
Если в частном процессе допускалось внесение залога (один обол) – парастасиса - одним лишь истцом, то в обвинении в общественном процессе денежные залоги не принимались. Но если обвинитель не набирал пятой части голосов или до приговора суда отказался поддерживать свое обвинение (в частных процессах это допускалось без последствий), на него налагался крупный штраф, пеня взыскивалась в размере одной тысячи драхм. Он лишался права подавать в дальнейшем подобные жалобы. Пример, оратор Эсхин выступил против гражданина Ктесифонта, предложившего наградить Демосфена* (*ДЕМОСФЕН (384-322 до н.э.) – греч. афинский оратор, изумительный мастер устного политического красноречия. Д. в юности страдал ощутимым физическим недостатком – слабостью голоса и картавостью, но упорными занятиями сумел справиться с этим недугом. Во время македонской экспансии Д. предложил себя идейным вождем антимакедонской оппозиции, объявив царя Филиппа душителем греческих свобод, получив поддержку значительной части населения города. После непредвиденной смерти Филиппа Д. с фанатической яростью переключился на его наследника Александра. Был огульно обвинен в растрате госуд. средств и отправлен в длительное изгнание. Там неугомонного оратора настигли убийцы наследников Александра. Перед смертью, попросив разрешение написать друзьям  письмо, он воспользовался случаем и закусил гусиное перо, где заранее спрятал сильнейший яд) золотым венком за удачное участие в посольстве, направленном к македонскому царю Филиппу II. Эсхин метил не столько в автора, сколько в Демосфена, самого влиятельного политического деятеля: осуждение судом проекта постановления было бы равнозначно выражению недоверия, и репутация государственного деятеля от этого сильнейшим образом страдала. Благоприятное же голосование в суде, напротив, было равнозначно решительному одобрению его политики – во всяком случае, той, которую вел на момент процесса. Иск Эсхина не был удовлетворен: он не собрал положенные по закону, пятую часть голосов. Ему пришлось уплатить огромный штраф, который не смог собрать, после чего Эсхин удалился в изгнание и навсегда отошел от политики.
Иски в суд от граждан поступали самые разные:
- «против того, кто нанес телесные повреждения свободному человеку с целью оскорбить его, не получив при этом ответных побоев»;
- «против жильца или арендатора земельного участка, не уплатившего по договору»;
- «требование на обладание рабом, если на него претендовал другой»;
- «против опекуна, за недобросовестное управление имением вверенного ему опеке питомца». 

Против такого опекуна сирота мог возбудить уголовное дело, достигнув совершеннолетия, но не позднее пяти лет. Демосфен, говорят, воспользовался своим правом  против опекуна, родственника Афоба, разорившего наследованное имущество.  
Иск возбуждался против того, кто представил ложные обвинения и свидетелей по делу. Обвинение можно было предъявить к чиновнику, который забыл вычеркнуть кого-то из списка государственных должников по уплате налогов. Или на пренебрежение должностного лица, который обязан был давать отчет, но не сделал этого. На того, кто, будучи взят во флот на военную службу, не принимал участия в битве, или на того, кто похищал свободных людей, чтобы сделать из них рабов, или похищал чужих рабов.  
Гражданин Афин имел право обвинить любого другого гражданина в праздности и безделье, если его родственники страдали от такого поведения обвиняемого. Но самыми тяжкими были, конечно, обвинения в безбожии – асебии, включавшие в себя действия, направленные против богов, отрицание их и насмешку над ними, введение новых культов, осквернение святынь, отступление от обрядов культа, неисполнение должных обязанностей относительно умерших, разглашение тайны мистерий, выкапывание общественных оливковых деревьев, общение с лицами, осквернёнными убийством.
Большим спросом пользовались общественные судебные процессы, позволявшие политическим партиям и группировкам расправляться со своими противниками и оппонентами. В итоге обвинение, имевшее целью оградить демократическую форму правления от посягательств, в руках политических демагогов превратилось в эффективное средство для воспрепятствования изданию необходимых законов или, по крайней мере, чтобы замедлить их утверждение. Любое решение народа, равно как и всякий закон до и после его принятия, оспаривались посредством таких обвинений. Выдвигались обвинения, что данное законодательное предложение «расходится с существующим законодательством и является вредным для государства» или содержит формальную ошибку. После принятия заявления, прения прекращались или, если решение уже было принято, закон признавался недействительным, до приговора суда. Автор данного закона нес личную ответственность до истечения календарного года, а наказание в случае признания его виновным зависело от воли девяти архонтов. Они могли наказать инициатора нового закона большим денежным штрафом, изгнанием или даже обязать выпить яд, если усматривали в его действиях «вредоносные замыслы»! Вместе с осуждением закон признавался недействующим и отменялся. 
                                                                        
СУД И ПРАВО. Афинское законодательство при своей демократической сути имело в распоряжении достаточно ограничений, среди которых основным было предоставление юридических прав только свободнорожденным мужчинам, составляющим едва седьмую часть населения Аттики - правомочным гражданам, совершеннолетним и в здравом уме. За несовершеннолетних в случае необходимости дело вел их попечитель, то есть опекун, а за женщин – супруг, если он был жив, или тоже попечитель из родственников. За рабов хлопотал их хозяин, господин; исключение допускалось относительно рабов из чужого государства, которых было немало в Афинах. Если они вели самостоятельное занятие и обладали правами свободных метеков; они также подавали жалобы, как иностранцы, имевшие неограниченное право возбуждать гражданские иски. Но уголовные дела по их заявлениям заводились в случае, если они лично пострадали от действий обвиняемого; в таких случаях ходатаем выступал их проксен, иначе, покровитель, гостеприимец из афинян. Метеки не имели право напрямую подать жалобу в суд. 
Государство реагировало на опасность, которой подвергалось со стороны обвиняемого, когда каким-нибудь преступлением, причиненным одному человеку, нарушалась общественная безопасность и, следовательно, оскорблялось государство.  А за государство мог вступаться каждый желающий. В некоторых случаях право обвинения поручалось особым чиновникам, иногда Ареопагу или особым следователям, зететам, к которым присоединялись для ходатайства перед судом государственные стряпчие, синегоры или категоры.  
Мерилом афинского права являлось то почтение, какое испытывал к нему почти каждый гражданин. Оратор Исократ* (*ИСОКРАТ (436-338 до н.э.) – др.греч. «отец образования», оратор из Афин. Организовал первую школу риторики, известную по всей Греции. Из-за слабости голоса и природной робости сам никогда не выступал перед публикой, но составлял речи в письменной форме, стремясь таким образом воздействовать на умы и политическую жизнь в Афинах. Исократ является создателем риторического жанра «наставительной» речи и панегирика (хвала) в честь правителей. Призывая к единству Греции под началом Афин против влияния персов, он всемерно способствовал объединительным  усилиям царей Македонии среди греческих городов) говорил по этому поводу:
«Для меня законы – это сама душа Афин, само существо благости и силы родного города. Пожалуй, каждый согласится, что наши законы были и остаются для человечества источником многочисленнейших и величайших благ».
                                                                      ***
Судебное дело начиналось вызовом в суд. Человек, пожелавший подать в суд на другого человека, приглашал с собой нескольких свидетелей, в присутствии которых приходил к дому обвиняемого. Но поскольку жилище служило священным убежищем, внутрь дома никто не заходил; обвинитель извещал при свидетелях обвиняемого о судебном деле. Затем следовало приглашение явиться в назначенный день в присутственное место, которому в данном случае подлежал разбор дела и гегемония, председательство в суде. Кто подвергся только личному оскорблению, при свидетелях делалась предварительная попытка склонить обиженного к добровольному примирению с обидчиком, уговаривая взять жалобу назад. Если следовал отказ, дело вступало на законный к рассмотрению путь. Вызов в суд следовал на пятый день, а после вызова тяжба открывалась письменно изложенной жалобой. Предварительное следствие с вызовами свидетелей, ответчика и истца продолжалось не более тридцати дней, если не поступали заявления об отсрочке.
Истец, соблюдая установленную форму, обращался к соответствующему правительственному чиновнику (гегемону) и, заявив причину своей жалобы, просил о назначении суда для решения тяжбы между истцом, диоконом, и ответчиком, феигоном. 
Истец и ответчик вносили судебную пошлину – парастасис – в размере одной драхмы, и по одной драхме каждый раз при прошении об отсрочке. Затем следовал судебный процесс. 
Профессиональных адвокатов для защиты обвиняемых не существовало, обеим сторонам дела приходилось выступать самостоятельно. Простонародью трудно давались судебные речи, поэтому в помощь им действовали логографы. Они писали тексты для исков и защиты, а сторонам приходилось выучивать их наизусть. Труд логографов в обществе воспринимался как неуважаемый, но приносил ощутимый доход. Им в свое время занимались даже Демосфен и Лисий. 
Продолжительность выступлений фиксировалось утечкой воды из клепсидры. Для процесса на сумму свыше пяти тысяч драхм разрешалось десять хоев* (*хой - греч. кувшин) воды и ещё три хоя - для второй речи. Семь хоев и два хоя – на сумму не свыше тысячи драхм. Шесть хоев - для споров о праве собственности, при которой второй речи уже не предполагалось. Когда секретарь зачитывал письменные свидетельства, заключение, контракт или договор, водосливную трубку клепсидры перекрывали. После своего выступления участник процесса мог призвать на помощь себе одного или нескольких синегоров – «говорящих вместе». Но тогда по клепсидре засчитывалось общее время на выступление. 
Свидетели, диамартиресты, на суде не выступали, но могли находиться  в зале; своё письменное свидетельство, диамартирия, они заранее давали секретарю. Но лжесвидетельства были настолько часты, что иногда суд выносил решение вопреки всем свидетельским показаниям, даже скрепленным клятвами перед Зевсом. Свидетельства женщин и несовершеннолетних принимались только в процессах об убийстве. Свидетельства рабов могли оказать влияние на судебное решение, но только раб давал показания под пыткой – считалось, что в другом случае он соврет! Но если пыткой «нанесен ущерб» рабу, увечье или он мог умереть, противная сторона возмещала материальный ущерб, как «за испорченную вещь». 
Необычным явлением в судебном производстве Афин было существование наряду с Ареопагом и Гелиэей ещё одной судебной коллегии, которая заседала в местности Фреатто близ Пирея, непосредственно на берегу моря близ Афин. Она рассматривала дела осужденных на изгнание, обвинённых в каком-либо новом преступлении. Изгнанник подплывал к этому особому месту, чтобы иметь возможность защищаться перед судом с борта корабля или лодки, «не оскверняя своим присутствием землю Аттики»... 
Во время судебных процессов допускались речи, нарочито рассчитанные на сочувствие и эмоции судей. Допускалась брань в адрес противника или, особенно в заключение речи, жалобные просьбы, которые часто поддерживались криками женщин и детей, родственников и друзей. Затем шло голосование присяжных судей. Для этого брали специальные белые или черные камешки, или металлические шары, бобы, раковины, один их них бросали в специальную урну для голосования, а другой судья оставлял у себя. Могло быть две урны: одна металлическая – выражала приговор, другая деревянная – оправдание. После подсчета голосов за наказание определялась мера такого наказания подсудимого: штраф, конфискация имущества, смерть от яда, через удушение или сбрасывание в пропасть, заключение в тюрьму, рабство, изгнание, лишение прав. Исполнение наказания возлагалось на коллегию «Одиннадцати», членами которой  были эндеки,  своего рода экзекуторы, палачи.
                                                           ***
Но не все судебные иски рассматривались официальным путем. Во избежание дорого обходящихся тяжб перед гражданскими судами гелиастов, тяжущиеся стороны в Афинах искали разрешения споров у диэтетов, посредников в третейских или мировых судах. 
Диэтеты назначались государством из числа пожилых людей, но существовали частные посредники, избиравшиеся по взаимному соглашению (эпитропия) тяжущихся. Согласие сторон скреплялось присягой и предоставлением поручителей. Приговору такого судьи следовало непременно подчиняться наравне с приговором других судейских коллегий. Решения иногда выносились заочно по причине отсутствия ответчика, но его можно было отменить в законном порядке, предоставив в дальнейший суд доказательства причин. Вот показательный пример такого третейского суда... 
Некий Критон, последователь Пифагора, взяв на себя роль третейского судьи в деле, где не было свидетелей, пригласил на прогулку вначале одного, истца, потом другого, обвиняемого первым. В обоих случаях он умышленно останавливался возле какого-то надгробного памятника и говорил, что здесь лежит в высшей степени достойный человек. Первый отозвался об покойнике хорошо, так как знал его при жизни, а другой спросил: «Не чрезмерна ли такая похвала?» Пифагореец подумал и склонился на сторону того, кто восхвалял добронравие умершего.
Другой пифагореец, взяв на себя роль третейского судьи в большом деле, примирил обе враждующие стороны. Он выслушал их и приговорил одного к уплате пени в сумме четырех талантов, из которых отдал второму два таланта в виде компенсации за моральный ущерб. Затем обязал второго уплатить три таланта первому, как свою долю компенсации. Потом судья отдал каждому по одному таланту из двух талантов, что оставил у себя – в качестве платы за примирение. Таким образом, обе стороны ничего не выиграли и не проиграли. Зато никто не был обижен исходом тяжбы!
Ещё такой случай. Судья узнал, что два человека раньше были очень дружны между собой. Один из них имел красивую жену, но кто-то намекнул, что её соблазнил его друг. Ревнивец пошёл в мастерскую оружейника, чтобы заказать острый нож, куда вошел и судья. Он сказал ревнивцу: 
- Нож у тебя будет действительно острый, острее чего угодно на свете, но только не  клеветы!

Услышав его слова, муж переменил решение, отказался от мести, не совершив опрометчивый поступок. Позже судья узнал, что друзья опять возобновили свои встречи.
Но участие третейских судей, диэтетов, нередко было опасно для их жизни. За неправильно вынесенные решения они рисковали попасть под другой суд: их могли привлечь к ответственности по жалобе любой из сторон, чем очень часто пользовались афиняне. Но граждане предпочитали обращаться к диэтетам, поскольку в таком случае появлялся повод подавать  апелляцию к суду гелиастов. 
 	                                                            ***
Наряду с уважительным отношением афинян к правосудию процветало ложное доносительство сикофантов и, отсюда, шантаж добропорядочных граждан, пытки рабов ради получения свидетельских показаний, смертная казнь за мелкие правонарушения. Имели место своекорыстные злоупотребления судей, расплывчатость их решений и ослабление юридической ответственности за серьезные преступления. Немаловажную роль в вынесении решений играла восприимчивость судей к, своего рода, спектаклям во время процесса и речам продажных ораторов. Но даже такой правовой системе, достаточно практичной и надежной, завидовала вся Греция. 
В заключении повествования о демократичном правосудии, следует признать, что наряду с ним существовало право граждан одного города разорять граждан другого города. В результате процветало и поощрялось пиратство на морях, грабительские набеги на прибрежные города и бандитские налеты на окрестные населенные пункты. А по отношению к иностранцам и народам, относящимся к «варварским», эллин никогда не испытывал нравственного долга и не имел юридических обязательств, помимо тех, что были определены временными союзными договорами. В этой непростой ситуации только религии удавалось обеспечивать единство нации, сохранность имущества храмов и святилищ, поскольку боги на всем эллинистическом пространстве были едины.

ДЕНЬ СУДА.                                                   
	Греческий, а тем более, афинский суд невозможно представить без яркой риторики судебных ораторов. В Элладе публичная речь почиталась невероятно высоким образом, сопоставимая разве что с классической греческой драмой, потому что публичная речь – всегда искусство. Связанная с современной ей политической жизнью, социальным строем, бытом, образом мышления и, наконец, с особенностями характера народа, она стала неотъемлемой частью культурного общения народа. Деметрий Фалерский (350-283 гг. до н.э.), афинский философ и государственный деятель, остроумно заметил, что «содержание речи в политике обладает таким же могуществом, как на войне железо». Аристотель, определяя риторику как «способность находить возможные способы убеждения относительно каждого данного предмета», делил все речи на  три вида: совещательные, судебные и эпидиктические («торжественные»). Если дело совещательных речей – склонять или отклонять, эпидиктических – хвалить или порицать, для судебных речей оставалось только обвинять или защищать. 
В Древней Греции судебные речи были особенно популярны. В жизни почти каждого эллина время, проведенное в заседаниях суда - в роли судьи, истца или ответчика, - составляло большую часть его жизни. Это вовсе не походило на заседания современного суда. Выступая перед судьями, обвиняемому приходилось действительно «выступать», как хорошему актеру в театре, а публика ходила на иные судебные процессы, как на хороший трагический спектакль. Ведь обвиняемый всегда старался не столько убедить судей в своей невиновности, сколько разжалобить, привлечь их симпатии на свою сторону. Для этого годилось абсолютно всё: он приводил на суд свою большую семью, и тогда дети пищали, орали и умоляли пощадить их отца, жена голосила от горя и взывала о милосердии, родственники громко возмущались заявлениями свидетелей противной стороны и требовали от судей справедливого решения – оправдания своей стороне и наказания - другой. Кто участвовал в сражениях, обычно обнажались и показывали раны или увечья, и это положительно влияло на мнение судей. Поэту, ставшему обвиняемым, приходилось защищаться стихами, и ему засчитывалось в оправдание, как это однажды случилось с Софоклом, которому грозило !побитие камнями». 
Такое поведение защиты и обвинения становится понятным, если учесть количество судебных присяжных, – до пятисот человек единовременно! Разве можно до каждого донести суть вопроса? Поэтом требовалось почти театральное действие, и оно почти всегда воплощалось в действительность!
	Надо учесть обстоятельство, что судебное право в Элладе было настолько запутанным, что только эффектность, образность судебной речи и порой эксцентричность могли убедить присяжных в принятии определенного решения. А этого можно было достигнуть, имея на руках талантливо сочиненную речь. 
Составлением судебных речей занимались логографы, знающие свое дело сочинители. Бывало, что один логограф писал одну речь в пользу защиты, а другую – истцу, опровергая и утверждая сам себя. И ничего – сходило с рук! Их искусные речи оттачивались на судебных процессах, привлекая народное внимание к своим персонам. Самым выдающимся в области судебного красноречия считается Лисий (445-380 гг. до н.э.), метек – «свободный, но не имеющий гражданских прав, человек». Впервые он выступил перед публикой с обвинительной речью против одного из «тридцати афинских тиранов», виновного в смерти его брата. В дальнейшем профессионально занялся составлением судебных речей – известно о четырехстах речах, - чем в результате прославился. Последующие поколения судебных ораторов следовали своеобразному стилю Лисия с его изящным словом, изысканными оборотами. Свидетельством живости образов и характеров изображаемых лиц служит речь в защиту Эвфилета, убившего Эратосфена, любовника своей супруги...
 Эвфилет, заучив, словно школяр, речь Лисия, начал с того, что просил судей поставить себя на его место, а его – в роли судьи:
«Если бы нечто подобное произошло с вами; и если на мое дело вы посмотрите как на свое собственное, то я уверен, каждого из вас случившееся возмутит настолько, что наказание, предусмотренное законом, вам покажется слишком мягким». 

Затем он сообщил, что Эратосфен соблазнил жену, развратил её, опозорил детей, его самого обесчестил тем, что пробрался в его дом. Это было единственной причиной вражды Эвфилета к Эратосфену: 
«Не ради денег, не ради обогащения или корысти это сделал. А только затем, чтобы покарать его в соответствии с законом».

 Обвиняемый долго рассказывал о том, как он женился, что жена родила ему ребенка и насколько он доверял жене, ценил её за рачительность домовитость, бережливость и старательность. Эратосфен выследил её, когда она бывала в городе, и через служанку стал склонять к нарушению супружеской верности. 
	Жена Эвфилета по молодости поддалась на уговоры, а Эратосфен, подкупив служанку, в отсутствие хозяина приходил к ней. Потом он вовсе обнаглел, потому что приходил даже ночью, когда был уверен, что Эвфилет уже спит у себя на втором дома вместе с женой. Служанка, находившаяся с маленьким ребенком Эвфилета внизу, специально тревожила его: ребенок плакал, жена спускалась вниз, вроде бы к ребенку, а попадала в объятия любовника. Эвфилет долгое время не подозревал ничего плохого, предполагая, что жена его - честнейшая из всех женщин, и в такие вечера подолгу занимается с сыном. А жена даже ухитрялась закрывать супружескую спальню с мужем на ключ, чтобы он невзначай не нарушил любовной встречи.
	Так продолжалось до тех пор, пока незнакомая старуха на улице не сообщила Эвфилету, что его жена обманывает с любовником, которого она хорошо знает: он таким образом уже испортил жизнь нескольким супружеским парам. Ошеломленный новостью, Эвфилет решил поймать жену с поличным. Для этого ему пришлось с пристрастием допросить служанку, и та выложила ему всё, что знала о любовной связи Эратосфена с женой Евфилета. «Мне не слова нужны, а доказательства, - сказал Эвфилет, - если дело обстоит так, как ты описала. Теперь ты должна помочь мне схватить его у меня в доме». Служанка, выпросив у хозяина прощение, согласилась…
	В один из последующих вечеров Эвфилет лег спать. Его осторожно разбудила служанка, сообщив, что Эратосфен сейчас находится внизу в спальне его жены. Эратосфен тихо вышел на улицу, подпер за собой наружную дверь и пошел по соседним домам, призывая свидетелей. Собралась приличная толпа, с факелами подошли к дому Эвфилета, тихо зашли вовнутрь. Эвфилет вышиб ногой дверь спальни жены, где в это время в одной постели оказались двое - его жена и Эратосфен, и все увидели их, лежащих вместе. Эвфилет так рассказывает судьям о дальнейших своих действиях и словах:
- Ударом кулака я сбил с ног Эратосфена, скрутил и связал ему руки за спиной и стал допрашивать, как посмел он забраться ко мне в дом. Отрицать свою вину Эратосфен не пытался и только умолял не убивать его, предлагал откупиться деньгами. Я же отвечал: «Не я тебя убью, но закон, который ты преступил, поставив его ниже своих удовольствий. Ты же сам предпочел совершить тяжкое преступление против моей жены, моих детей, вместо того, чтобы соблюдать законы и быть честным гражданином». 

	Дальше Эвфилет, уточняя детали той ужасной ночи в живописных красках, попросил своих свидетелей выступить для уточнений, с намерением убедить судей в собственной невиновности:
- Я считал, что закон важнее предложения Эратосфена откупиться от своего преступления деньгами, и покарал его той карой, которую установили вы сами и которую вы сочли справедливой для такого рода преступников. Прочтите мне закон, вырезанный на камне по указу Ареопага. А закон гласит: «Неповинен в убийстве тот, кто покарает смертью прелюбодея, если застигнет его вместе с женой». 

	Эвфилет напомнил судьям, что насилие над женщиной, его женой,  ее соблазнение по закону тоже карается смертью. Поэтому сказал:

-  Меня же, судьи, законы не только оправдывают, но даже обязывали привести в исполнение положенный приговор, а уж от вас сейчас зависит, оставаться ли этим законам в силе или потерять всякое значение… В моем случае закон велит потерпевшему наказывать виновных именно так. Надеюсь, вы согласитесь со мной, иначе вы обеспечите прелюбодеям такую безнаказанность, что даже воры начнут себя выдавать за распутников. Тогда они будут знать, что их не тронут, если они скажут, что проникли в чужой дом для встречи с любовницей: ведь с законом о распутстве можно не считаться, а бояться нужно только вашего приговора, потому что он все решает в этом государстве… 
Я считаю, судьи, что покарал его не только за себя, но и за все наше государство. Если вы согласитесь со мной, подобные люди поостерегутся вредить своему ближнему, видя, какая награда их ждет за подвиги такого рода. А если вы не согласны со мной, тогда отмените существующие законы и введите новые, которые будут карать тех, кто держит жен в строгости, а соблазнителей оправдывать…. 
А сейчас под угрозу поставлены моя жизнь и имущество, - и только за то, что я повиновался законам. Я жду вашего справедливого решения.

Судебным присяжным ничего не оставалось, как оправдать Эвфилета!

Глава 4. СУДЬИ И СУДЬБЫ

ПИФАГОР: А ЗЕМЛЯ-ТО - КРУГЛАЯ!
«А земля-то круглая, она движется и вращается!» - примерно эти слова произнес в XVI веке итальянский мыслитель Филиппо, он же - Джордано Бруно. Изуверы из «Святой Инквизиции» предлагали ему отказаться от своих убеждений, а он, уверенный в правоте, не согласился. Католическая церковь запрещала даже думать о подобных вещах, не то, чтобы говорить вслух, - в результате несговорчивого ревизиониста сожгли на костре. 
Эмоции Джордано Бруно были вызваны знакомством с сочинением польского астронома Николая Коперника «Об обращениях небесных сфер». Копернику повезло больше – он умер своей смертью, поскольку не отстаивал свои идеи, лишь делился ими с любопытствующими. Наблюдая небо, он обратил внимание на несоответствие общепринятой «научной» идеологией с действительностью, фактами. Но прежде он читал труды древнегреческих философов, а среди них - «О величине Солнца и Луны и расстоянии до них», сочинение астронома и математика Аристарха из Самос, жившего в III в. до н.э. Вопреки всеобщим натурфилософским* (*философское течение Древней Греции, предшествующее Сократу и софистам, объясняло природные явления. Для натурфилософов характерен последовательный материализм. После Демокрита, создавшего развернутую материалистическую картину мира, философия стала больше обращать внимание на поведение человека в обществе, мораль. Таким образом, натурфилософия, как преобладающее прежде течение античной мысли, потеряла свое значение) взглядам о центральном положении Земли во Вселенной, Аристарх предложил гелиоцентрическую систему мира с господствующим Солнцем. Затем Коперник «копнул» глубже, обнаружив, что за три века до Аристарха другой философ, Анаксимандр Милетский, утверждал, будто Космос есть «нечто непрерывно созидающее», Земля «не плоский диск на какой-то немыслимой подставке, а уже свободно реющий в пространстве цилиндр, держащийся на равном расстоянии от всех точек небесной окружности». Он поддерживал предположение тех философов, кто говорил, что небесные светила есть не что иное, как некие «окна», сквозь которые к людям проникает свет другого, потустороннего мира. 
У Анаксимандра был ученик Пифагор, который позже «подарил» Земле её сферическую форму. При этом не подвергал сомнениям устоявшееся суждение, будто Земля находится в «недвижимом равновесии» в самом центре Мироздания. Пифагор вообще любил в фигурах сферическую форму и признавал её как наиболее совершеннейшую, ибо по его убеждению, «шаровидная форма наиболее способствовала движению Земли в мировом пространстве, как обычно кораблю придается удобные для дальнего мореплавания обтекаемые очертания»...
Свои выводы знаменитый ученик Анаксимандра сделал без каких-либо астрономических вычислений, интуицией да рассуждениями, наблюдая закругленную форму земной тени на лунном диске во время затмений. Их он, кстати, точно предсказывал! За двадцать два века до Коперника Пифагор говорил не только о сферичности Земли. Без сомнений с его стороны, Луна, чьи фазы более всего способствовали установлению его взглядов, также была сферой. И Солнце не было забыто Пифагором – оно признавалось в качестве «светила среди светил», как исключительно привилегированное небесное тело. Именно поэтому Коперник не мог пройти мимо убедительных доводов древнегреческих мыслителей, и особенно Пифагора, которого не зря назвал «величайшим светилом среди философских светил»! 
                                                              ***
На юге Сицилии в городе Агригенте* (*Агригент или Акрагант - греческие переселенцы с Гелы и острова Родос появились здесь в VI веке до н. э. Они прибывали на новые земли с семьями и домашним скотом. Греки назвали свой быстро растущий город Акрагантом или Агригентом, вокруг которого возделывались поля, растились сады. Уже через десять лет  небольшое греческое поселение превратилось в самый крупный и богатый город на Сицилии. В естественной бухте появились причалы, где теснились торговые суда из разных городов и стран, по склонам холмов выстроились дома из камня. А над всем городом вознеслась неприступная крепость Акрополь со святилищем, откуда каждый день устремлялись в небо жертвенные дымы. Многие греки и варвары, жившие на материке, завидовали богатству и удачливости граждан Акраганта) правил Фаларид, который в общении с людьми был настолько жесток, что однажды буквально изжарил известного ваятеля Периллая за противные ему слова* (*есть легенда о скульпторе Периллае, изваявшем по заказу Фаларида огромного быка из листовой меди, полого внутри. Ваятель поинтересовался, каким высоким целям будет служить его творение, а тиран, улыбаясь, сообщил: «Я собираюсь в нем поджаривать преступников». За работу было обещано 20 монет. Когда заказ был выполнен, по приказу Фаларида из тюрьмы привели преступника, приговорённого к смерти. Запихнули его вовнутрь, как ни кричал он от страха. Внизу под брюхом быка разложили сухие дрова… Изнутри некоторое время слышались приглушенные вопли, затем раздался протяжный дикий вой, – но, казалось, звуки исходили из раскрытой пасти разъяренного быка! Придворные тирана и другие, кто оказался рядом, обмерли со страху, а Фаларид торжествовал — задумка его удалась! Но когда Периллай попросил тирана рассчитаться  с ним, отказался, дал лишь половину, возмущаясь, будто больше он и не обещал. Периллай горячо возражал, стал возмущаться и, неожиданно для себя и окружающих, оскорбил тирана бранными словами, какими тот заслуживал. Фаларид разгневался и велел засунуть дерзкого ваятеля в еще не остывшее медное  брюхо его собственного творения. Так, по легенде, бесславно сгинул Периллай. Наверно, с тех пор греки стали говорить: «Искусство требует жертв!»). До того времени, как стать правителем Агригента, Фаларид жил в Астипалае, небольшом городке на острове Кос, оттуда прибыл с новыми переселенцами и поначалу довольно успешно занимался торговлей. Заработав достаточно денег, стал откупщиком налогов и пошлин. Для этого заплатил в казну города фиксированную сумму из личных средств, чтобы потом взимать их с агригентян, имея приличную выгоду. Уже тогда Фаларид проявил жестокосердие по отношению к согражданам. 
Затем он взялся за подряд на строительство храма Зевса, для чего уговорил городские власти отдать ему на время заключенных из тюрьмы. За каждого заплатил, как за аренду вещи, а заключенных уже использовал в качестве дешевой рабочей силы. Фаларид задумал захватить власть в городе. Он убедил сограждан, что вокруг строительства необходимо возвести высокие стены - «для безопасности и порядка», - что выглядело необычным для храмового комплекса. Но ему доверились, выделили необходимые деньги, дали материалы и рабочих. 
За короткое время Фаларид сумел тайно перетащить вовнутрь сооружения оружие, запрещенное к ношению мирными гражданами, которое раздал «своим» заключенным. Они же согласились на мятеж взамен свободы и привилегий от будущего правителя Агригента. Во время священного праздника Фесмофорий, когда агригентяне беззаботно отдыхали и пили вино, его «гвардия» напала на безоружных жителей, многих убили и покалечили. Для устрашения Фаларид распорядился захватить женщин с детьми, с ними вернулся в храм на холме, окруженный неприступными стенами, как в надежную крепость. Оттуда передал агригентянам, что с этого момента ему передается власть в городе, и потому предлагал всем подчиниться. Что оставалось делать? Агригент смирился с его волей. 
Фаларид, как тиран Агригента, правил уже шестнадцать лет, когда на Сицилии объявился Пифагор. Фаларид всегда опасался бродячих философов, способных мятежными разговорами внести сумятицу в души его подданных, - а тут – Пифагор, известная в этом смысле личность! Мудреца сопровождали верные ученики, среди которых наиболее был известен Абарид, явный безбожник. 
Поначалу Фаларид хотел подослать к ним наёмных убийц, но передумал, решил устроить свой суд, после которого у него найдутся поводы для расправы с возмутителей спокойствия! Так думал тиран, приказав найти мудрецов, схватить и доставить во дворец. 
Вскоре ему сообщили, что Пифагор с Абаридом находятся под стражей у него в темнице. Фаларид призвал к себе судей, приказав присутствовать своих царедворцев, - чтобы его суд выглядел законным! 
Тиран увидел убеленных сединами мудрецов, не обнаружив на лицах страха и тени беспокойства. Он занервничал, ерзая тщедушным телом на просторном кресле. Быстро справившись с неловкостью, состроил озабоченную гримасу. 
Расспрос тиран начал с Абарида, в надежде ввергнуть его в смятение и тем погубить себя и учителя:
- Я обвиняю тебя, Абарид, в нарушении порядка, мира и спокойствия, установленного мной в Агригенте. Своими возмутительными разговорами о богах, неверием в их существование ты настраиваешь моих граждан против веры, делая их безбожниками, а значит, готовишь мятеж против меня, хранителя древних традиций. 

Абарид отвечал невозмутимо:
- Ты ошибаешься, Фаларид, называя меня возмутителем спокойствия. Я всего лишь философ, и дело мое не в смущении человеческих душ, а в поисках Истины. Меня люди спрашивают о богах, а я говорю о том лишь, что знаю и чему верю. У меня нет желания раскачивать твой престол, потому как знаю, что тебе и так недолго сидеть на нем. Ибо боги, которым ты поклоняешься, не могут спокойно наблюдать, как ты мучаешь жителей Агригента. 

Фаларид возмущенно замахал руками:
- Ты называешь меня тираном, а я всего лишь «господин» для агригентян. Это моей властью укрепилось государство и войско, развились ремесла и торговля, и в связи с этим улучшилось положение народа. Я покровительствую искусствам, наукам и поэзии, и философии, наконец, но не такой разрушительной, какую ты представляешь людям. С моей единоличной властью невозможно сопоставить народное правление, не способное разрешить многие проблемы государственного устройства. И мне покровительствуют мои боги, от которых ты, философ, так легко отказался.

Укрепившись высокими мыслями, Абарид отвечал:
- Ты прав, Фаларид, каждый эллин верит в богов, какие ему близки и понятны. Я не исключение. Мои боги тоже находятся на небе, как и твои. Но моё небо представляется сферической Вселенной, где не существует твоих богов, а во Вселенной одни только планеты и звезды; они – создания Одного Бога – Вселенной. А Вселенная есть всепроникающая сила и живая среда, в центре которой размещён пылающий Очаг, главное вместилище Жизненной Силы, и он представляется причиной смены дня и ночи и времен года. Он движется среди десяти сфер, вращающихся вокруг Очага, после сферы неподвижных звезд и пяти планет, за ним на восьмом месте находится Луна, на девятом – Земля, на десятом – Антиземля.

Фаларид скривил лицо в ехидной улыбке:
- Презренный говорун, ты хочешь убедить меня, что Земля есть одна из планет на небе, и она похожа на сферу, какой обычно играют дети, пиная ногами? 
- А ты посмотри на Луну в затмение, и убедишься, что она закрывается сферической тенью от Земли. Ведь лунное затмение возникает тогда, когда между Луной и Солнцем оказывается Земля. Глядя на такое чудесное явление, никто не смеет отказать ночному светилу в её сферичности. А Луну мы видим то полную, то фазами, меньшими или большими, в зависимости от того, насколько освещенная Солнцем сторона Луны обращена к Земле. Вот и вся природная причина затмений и фазности Луны. 

	Фалариду стало не по себе. Он непроизвольно втянул голову в плечи, ожидая гнева богов, что вот-вот обрушится на философа, возможно, навредив и ему. Раздраженно крикнул:
- Проклятый старик! Ты не мог все это выдумать! Это учитель твой надоумил говорить такие кощунственные слова? Скажи, что я прав, и тебя отпустят! 
- Никто меня не заставлял верить этому, тиран. Наш Великий Мастер учит не доверять словам, но мыслить, доискиваясь до Истины. То, что я сказал тебе – моё знание, во что я верю. А если ты намерен совершить зло, убей меня, но отпусти Великого Мастера! Ты не волен вершить суд над ним, ибо простыми смертными он не суден. А он говорит о том, что велел ему сказать людям сам Бог. 

Фаларид вдруг перестал нервничать, даже засмеялся, услышав речь Абарида; ему вторили судьи и придворные. Вытирая рукавом мокрый рот, тиран произнес:
- Но ведь ты отрицаешь существование богов! А если твой учитель утверждает, что Бог есть, тогда ты веришь обманщику! - Тиран уже не сдерживал бурлящих ненавистью эмоций. – Я знаю, что на земле всё зависит от богов, в их руках нить жизни человека, оборвать которые суждено только им! Вот и мне боги сейчас велят наказать тебя за безбожие. Абарид, ты заслуживаешь мучительной смерти на деревянном кресте, и ты ей получишь! 

Пифагор, все это время, казалось, невозмутимо наблюдал за происходящим. Неожиданно он выступил вперед, словно прикрывая собой ученика. Все, кто был в судилище, обратили взоры на него. В зависшей тишине слова Пифагора прозвучали неожиданно резко: 
- Тиран, не совершай беззаконие! Ты взываешь к богам, в могущество которых веришь, а сам исключаешь право других людей носить в сердце своих богов.
– Какова же твоя вера? - оживился Фаларид, переключившись на Пифагора.
- Люди верят в божества, думая, что Добро и Зло исходит от них. Но это не так! Зло и болезни, и все телесные страдания человека есть результат его же бездумной невоздержанности. И Добро есть творение рук человека, а не дар небесных богов. Поэтому не следует человеку просить снисхождения или покровительства у богов, если сам он себе враг и друг! Всесильных богов придумали люди, и существуют они только в умах верующих.
- А ты сам, во что предпочитаешь верить?
- Я верю в Небо, которое знаю и люблю. Ты на нем видишь лишь богов, а я созерцаю его в поисках своего истинного Бога. Прекрасно зрелище небосвода для тех, кто наблюдает на нем движение светил, кто способен усмотреть порядок в этом движении как причастность к Первосущему и Умопостигаемому – могущественным числам и божественным пропорциями. Природа чисел и пропорций является Первосущей, пронизывающей Всё и Вся. 
- Так ты назвал свою «пропорцию» божественной! Выходит, она происходит от богов? 
- Я называю так, потому что она выражает сокровенные глубинные соответствия, присущие эволюции Космоса. Например, спираль, построенная по числам этой пропорции, есть символ развития и развертывания Вселенной. Божественная пропорция лежит в основании многих совершенных видимых форм Вселенной – цветов, морских звезд, раковин. 
- А что представляет собой твоё «число», которое ты причисляешь к своим богам?
- Всё небо – числа! «Число» есть Первоначало и Материя всех Вещей. Элементами чисел являются чет и нечет - одно ограниченное,  другое неограниченное. Четные числа посвящены Женскому Началу, нечетные числа - Мужскому. Из них обоих состоит «Единица», когда «число состоит из одного». 
- Ты говоришь так, чтобы я и мои судьи не могли обвинить тебя в безбожии. Ты говоришь о вещах, не подвластных осмысливанию, и я не понимаю тебя. Ответь мне лучше, какому богу ты служишь?
- Я верю в Бога Единого, управляющего Всем. Вообще же, всё на земле зависит от небесных явлений и управляется другими, еще более многочисленными и божественными силами и их энергией… 
Я обнаружил явление солнечной прецессии, то есть, изменение движения Солнца за год относительно неподвижных звезд, и вычислил его эпициклы. Я открыл Великий эпицикл в двадцать шесть тысяч лет, в течение которого совершается полный оборот небес вокруг печати Реи* (*по понятиям греков, Северный полюс мира). Отсюда следует вывод: то, что некогда произошло, через определенные периоды времени происходит снова, а нового нет абсолютно ничего... 
И летящие по небосводу пылающие стрелы – это не огненные стрелы Зевса, а куски давних умерших планет. Зная Небо, можно предвидеть многое, вызывающее небесные и земные катастрофы, потому что они связаны с эпициклом Гестии, когда раз в одиннадцать лет центральный Очаг яростно пламенеет и излучает гневные энергии.

Последние слова Пифагора оставили Фаларида и всех, кто слушал, в совершеннейшем смущении. Поверить философу представлялось сложным делом, но говорил он убедительно, отчего всем, кто осуществляя «судебный процесс», становилось неприютно, появилось немедленное желание укрыться, где-то подальше…  
Но Фалариду жаль было расставаться со своей судебной затеей. Он попытался обратить слова Пифагора в философское недоразумение или даже шутку. Сморщив взмокший от усердия лоб, тиран вкрадчиво спросил:
- Возможно, ты скажешь, что и люди на земле появились сами собой, без воли Зевса? 
- Зевс тут не причём: человек есть живое существо, как и прочие животные, которые рождаются от других им подобных посредством животворных «семян». 
- Смешно! Как растения или цветы?
- Примерно так. Но, в отличие от прочих созданий Природы,  человек, хотя и сродни животным, имеет помимо сердца и мозга ещё и душу.
- Вот-вот! Я бы хотел от тебя услышать, что сердце, душа и мозг, уж точно, божественного происхождения!
- Возможно, здесь ты прав, Фаларид, поскольку сердце порождает чувства, мозг – интуицию и Разум, а последних двух состояний без участия Бога получить невозможно.
- Наконец-то, я услышал правду о Боге! – восторжествовал Фаларид. Пифагор выставил вперед ладони, будто ограждался от его слов:
- Нет-нет, ты поспешил и не дослушал меня. Когда я говорил об участии Бога, имел в виду Высший Разум, как понятие философское.
- Так этот твой Разум – он Бог или не Бог?
- Разум человека не есть ещё Бог, но Разумное Начало. И в человеке есть его собственный Разум, но он подавляется чувствами и потому нуждается в покровительстве Высшего Разума. Без Высшего Разума никто не может познать ничего здравого, ничего истинного, и не может сделать этого с помощью какого бы то ни было иного чувства, ибо Разум все видит и слышит, а остальное глухо и слепо! И вот свой Разум человек черпает из Вселенной, которую мы считаем Бессмертным Божеством.

Фаларид соскочил с кресла, быстро сбежал с возвышения, на котором стояло кресло,  и возбужденно заметался по залу, размахивая руками, словно отгоняя назойливых мух в жаркий полдень. От сознания, что проигрывает Пифагору, его гордыня и спесь сдувались, словно воздух из кузнечного меха; оставалась одна горькая злость:
- А сейчас, Пифагор, твой философский разум не улавливает гнев моих богов, которые желают, чтобы я казнил вас, как мерзких заговорщиков? 
- Ты волен поступать, как велит твой собственный разум. Но в неправедных деяниях тебе не следует прикрываться велениями богов, они здесь не причем. Скажу, что ты волен убить тело физически, а над душой ты не властен, ибо она бессмертна, как и разум человека, и вот в этой степени человек представляет собой Божество.
- Ты кощунствуешь, Пифагор, если не только отвергаешь существование богов, но ещё присваиваешь себе бессмертие!
- Я не могу присвоить великое назначение Высшего Разума, бессмертие души,  земному человеку, потому что оно у него было всегда. Только человек долго не мог разобраться в себе самом, а когда разобрался, обнаружил в своем хранилище, физическом теле, бессмертную душу. После его смерти душа эта, пройдя очищение в Аиде, возвращается на землю и входит в какое-то иное тело, не обязательно человеческое – растение, рыбу, собаку и прочее создание Природы. Душа скована прочной цепью бесконечных переселений, положить конец которым способно лишь совершеннейшая добродетелью жизнь. Я призываю тебя, Фаларид – пока не поздно, откажись от тиранической власти, ибо тирания губительна для твоего народа, и начни праведное существование. Тогда душа твоя очистится от накопленных грехов и обретет долгую счастливую жизнь! 

Потрясенный Фаларид удивленно воскликнул:
– Ты готов умереть ради своего учения? Неужели твои мысли стоят того, чтобы тело твоё рассталось с жизнью?
- Я не думаю об этом, Фаларид. Я только думаю о том, как научить человека достичь самого главного: освободить свой Разум, плененный с рождения чувственными оковами. 
	
Тиран вернулся на свое место, на возвышение. Задумался. В зале возникло гнетущее ожидание. Как поступит Фаларид? Но тиран не осмелился казнить мудрецов, распустил свой суд, и отпустил подсудимых, с миром. Но приказал солдатам сопроводить их до гавани, там посадить на корабль, идущий на материк, в Грецию. 
                                                    ***
После памятного для истории Греции суда прошло чуть больше года. Жители Агригента восстали против ненавистного тирана. Убили его, возвратив управление городом в свои руки. Возможно, они помнили слова Пифагора, который говорил:  
«Когда лучшие люди обретут единодушие и, объединившись друг с другом, придут к власти, тирании не будет места на земле».
 
                                                                     ***
Точная дата рождения Пифагора не установлена, но принято считать, что родился он  в начале второй половины VI века до н.э. Известны его родители - отец Мнесарх, успешный ювелир, мать звали Парфенидой. Молодые супруги посетили Дельфы, где пророчица предсказала им рождение сына с необычной судьбой: 
«Ему будут покровительствовать боги, он принесет благо людям на все времена». 

В Дельфийском святилище для пророчиц было дано одно имя - Пифия, потому родители назвали ребенка в её честь - Пифагор, что означало «Глашатай Пифии». Отец, мечтая видеть сына образованным, нанимал дорогих учителей, а мальчик проявлял живейший интерес к любым наукам. 
В 556 году не стало отца, юношу взялся опекать родной дядя Зоил, который пригласил в наставники Ферекида из Сироса, известного космополитическими взглядами. Он увлёк воспитанника идеей метемпсихозы* (с греч. «одушевление, оживление»; в данном случае, «переодушевление», иначе «переселение душ», как нравственное воздаяние человеку после смерти. В ранних греческих свидетельствах обычно говорится об «облачении» (одевании) души в тело – у Геродота, Аристотеля, Диодора Сицилийского, Галена, Александра Афродисийского и др.), хотя его знаменитый трактат «Семинедрие, или «Богосмешение», о природе и происхождении богов, вызвал у юного Пифагора немало сомнений. После Ферекида были ещё учителя, с которыми ученик спорил, изумляя природной одаренностью и необычайной осведомленностью в любой из сфер знаний. Он вообще любил общаться с каждым интересным для него человеком, слушал со вниманием любого, кто обладал, по его мнению, оригинальными мыслями или идеями. Однако, по его же словам, «все собеседники открыли горизонты, но не объяснили того, что он хотел бы знать»...
   На Самосе, где в научных и философских диспутах мужал Пифагор, неожиданно произошли большие перемены. В 546 году к власти пришел Поликрат, который сразу проявил себя как тиран. Ради сохранения власти он притеснял влиятельных самосцев из родовитых и богатых семей, а подозревая в заговорах, привлекал их к суду, чтобы, в конечном итоге, лишить имущества и жизни. Многие самосцы спешно покидали свои дома  -  тайно, по ночам, на попутных торговых кораблях. Расстаться с родиной решился и молодой философ Пифагор, боясь наказания за вольнодумные разговоры.  
Имея необходимые для путешествия средства, он задался целью познакомиться поближе с культурой стран, которые посещал. Есть сведения, что Пифагор побывал в Аравии, Сирии, Финикии* (часть соврем. Сирии, называемая в древности «Пурпурная страна» или Финикия, населенная народностями семитской языковой группы), Халдее* (Вавилонская область между Тигром и Евфратом), Индии и Галлии* (земля галлов, по существу, нынешняя Франция, Зап. Швейцария. Бельгия и долин реки По). Но вначале был Египет, где он провел двадцать два года.
На египетской земле Пифагор знакомился с точными науками, особенно математикой и геометрией, не сторонился оккультных наук и астрологии. Его привлекали древние религиозные обряды и церемониальные традиции, производимые жрецами в храмах. Своим уважительным отношением к чужому образу жизни, молодой грек привлек внимание египетского царя Амасиса, покровителя изящных искусств и наук. Царь убедил Верховного жреца Сопхиза принять Пифагора в свой приближенный круг, обеспечив ему доступ к тайным знаниям древних. Теперь Пифагор, проявив стремление к поиску Истины, мог свободно посещать запретные всякому иностранцу хранилища, где жрецы надежно берегли древние папирусы. Он прикасался к ним, разгадывая их секреты, а жрецы помогали ему. Он наблюдал звездное небо, где обнаруживал «знаки из сверкающих созвездий, которые складываются в буквы, имеющие некий смысл»... Изучал геометрию и прочие особые науки, «стараясь увидеть явное и разгадать сокрытое в Природе». Строил догадки о строении вещества, предвосхищая открытие будущим человечеством «атома». Со временем Пифагор заслужил особое доверие высшего жреческого сословия, и ему дали возможность познать «сокровенное», священные мистерии* (с греч. myst – «видящий сквозь туман». Отсюда, mystikos или мистерия – «таинство обряда». В тайных обрядах участвовали только «избранные посвященные» или mystos, мистики. Мистики могли быть поклонниками культов Деметры, Диониса, Изиды или Митры, в некоторых мистериях принимали участие мужчины и женщины, а в других - только замужние женщины. Сакральный смысл мистерий заключался в том, «чтобы бессмертная человеческая душа находилась в комфортном состоянии во временном её пребывании в физическом теле». Поскольку тело рассматривалось как «темница для души», где она находится временно и «будет спасена богом через посвящение»... Благодаря длительному существованию подобных мистерий у её исполнителей укрепилось осознанное чувство религиозного самоограничения, «просветляющего душу». По этой причине они служили своим богам без особого принуждения, в полной уверенности, что таким образом они соединяются с верными им богами собственной душой как частицей личного бессмертия. В дальнейшем мистика стала обозначать вообще стремление постигнуть сверхъестественное, божественное, путем ухода от чувственного мира и погружения в глубину собственного бытия. Но мистические культы имели важные последствия для философии, особенно античной, и без них не было бы христианской веры в Бога). Затем посвятили в первый жреческий сан. Сопхиз сказал тогда, что Пифагор «первый из греков, для кого Небо больше не скрывает своих тайн». 
***
Прошло почти двадцать лет, когда Верховный жрец предложил Пифагору посвящение в высшую степень – стать человеком «кому доступна Истина»:
- Истина есть везде, нужно только уметь разыскать и выделить её. Она дается только внутренним посвящением, когда приходишь одновременно и в изумление, и в восторг. То, что открывается духовному взору, совсем не похоже на учение или религию. Это Божественное откровение! 
- А как я узнаю, что ко мне снизошло откровение?
- Когда заметишь, что тебе «видно всё с высоты», когда обретешь дар воспитывать души человеческие, ибо искусство формировать души у людей давно утеряно. Ты его найдешь снова, объединив в живую силу свои знания с людской верой в богов, и будешь стремиться спасать людские души во благо человека. А сейчас иди с верой, как мужеством духа, который стремительно бросается вперед, уверенный, что найдет Истину. Эта вера не враг Разума, а его Свет, она желает проверки и доказательств. Для тех, кто её потерял, ты будешь служить образом, примером, чтобы заиметь желание вернуть её, свою веру в собственный Разум. 

Он обязал Пифагора пройти обязательное «очищение»: по утрам обмываться водой из Великого Нила и молиться Амону-Ра, эллинскому богу Зевсу. И все дни до прибытия в Гизу, где должно было происходить «Великое Посвящение», ни с кем не разговаривать. Только так можно привести себя к духовному и физическому очищению.

Настал день, когда с процессией жрецов во главе с Сопхизом Пифагор оказался на каменистом плато Гизы. Ранее он посещал Медум, где ему показали невысокую полуразрушенную пирамиду Хуни, последнего фараона из III династии. В отдаленном от людских глаз местечке Дахшур он удивлялся ромбовидной гробнице Снофру, основателя IV династии фараонов Египта. Но здесь, в Гизе, его взору открылись сразу три пирамиды - фараона Хеопса, сына Снофру, затем Хефрена, второго сына Хеопса, и Микерина, преемника Хефрена. Одна другой величественнее, и высочайшая из них принадлежала Хеопсу. 
Пифагор знал историю многих гробниц египетских фараонов, готовился к встрече с пирамидами Гизы, но сейчас он был просто раздавлен монументальностью и угнетающе молчаливым величием каменных усыпальниц. Он обратил внимание на большую фигуру, изваянную из скалы, с головой человека и телом льва. Сопхиз объяснил, что это Великий Сфинкс: ему поручено стеречь тайны Пирамиды. Его изображение символизирует андроген, или «двуполый», ибо спереди это мужское существо и женское сзади. Он заключает двойственную целостность Бытия в одной личности, рожденной от Матери, но являющей собой Дитя обоих полов. Это означает, что инициированные и боги обладают как благостными, так и супротивными силами. Сфинкс, иначе Ху, олицетворяет  древнее божество Солнца - Хармакис, от которого ничего не скроется. Он символизирует четыре добродетели: Знание, Смелость, Веление и Молчание, что считается знаком Веры и Разума. Существует предание, что Сфинкс задавал вопрос каждому прохожему: 
«Какое существо утром ходит на четырех ногах, днем на двух и вечером на трех?» - и если не получал ответа, убивал. Но того, кто разгадывал, пропускал в Великую Пирамиду через тайный подземный ход под своим основанием, где  человек получал от богов бессмертие.  
Позже Пифагор ответил на загадку Сфинкса, не только, что это существо – человек, ибо только он в детстве ползает на четвереньках, взрослым ходит на двух ногах и, от немощи, в старости опирается на палку. Размышляя над теорией чисел, философ предположил, что в разгадке сокрыты магические числа: «4» представляется детством человека и его невежеством; во взрослом состоянии он ходит на ногах – число «2», и он уже духовный человек, поскольку достаточно образованный в науках и искусствах;  в старости вынужден ходить с палкой  – число «3». Вместе они дают число «9», которое и есть «число человека», или «число низших миров». Младенец развивается во взрослого, и сила его освещается добавлением посоха мудрости. Следовательно, Сфинкс является тайной Природы, средоточием секретной магии, мистерии. А бессмертие избранных Сфинксом людей, обеспечивается их благотворными делами... 
Верховный жрец поведал Пифагору, что под лапами Сфинкса находится тайна: скрытый вход в подземную камеру, в которой в древности происходили  инициации и мистерии. Вход невидим для непосвященных, закрыт бронзовыми воротами, секретные пружины которых известны только двум магам из жреческой коллегии. За воротами открываются тайные подземные галереи, ведущие вглубь Пирамиды; они настолько сложно переплетаются между собой, что без сопровождающего после долгих блужданий любой неизбежно попадает в исходную точку. 
Пирамида не создана трудом человека, тем более в обозримом прошлом. Сопхиз сообщил, будто семьдесят тысяч лет назад жрецы уже справляли здесь свои священные церемонии! Она - олицетворение самой Вечности среди текущих песков времени, она - молчаливый свидетель забытой цивилизации, её творение, и всей правды о которой никто из смертных никогда не узнает. Представители Древнейшей Цивилизации возвели Великую Пирамиду не для того, чтобы совершать религиозные обряды или, что вообще невозможно, укрыть прах своего Верховного Властителя. Они возвели грандиозное сооружение, чтобы… удивлять будущее человечество своими достижениями, - как бы утверждая, что нельзя коснеть даже в поступательном развитии. Один вид её должен побуждать потомков к постоянному познанию Великого, хотя, увы, познание Великого, как и Истины в конечном итоге бесперспективно! 
Люди продолжают упорно восхищаться Пирамидой, как наиболее совершеннейшим строительным сооружением в мире, не вникая в сокрытый замысел. Они говорят об удивительной её геометрии и ориентации по сторонам Света, считают идеальным источником мер и весов, и хранилищем тайных знаний, начале языков и алфавитов всех народов. Но лишь немногие понимают, что в глубинах Великой Пирамиды есть НЕЧТО, отчего она является «воротами в Вечность», через которые можно пройти тому, кто имеет желание познать, понять и заменить ограниченность своего смертного сознания божественным просветлением. Это НЕЧТО - живое творение, которое жрецы называли «Инициатором»: «в руке его Семь Ключей Вечности, и который никогда не покидает Пирамиду - Дом Мудрости»... Его не видел ни один человек за исключением тех случаев, когда он проходил через ворота «подготовки и очищения души»… ОНО незримо для всех, кроме «рожденных снова»… ОНО знает секреты Великой Пирамиды, обладает тайнами древних, кто возвел эту Пирамиду и кто оставил её когда-то и ушел в другие миры Вселенной…  Но если и ОНО вдруг уйдет, - а это возможно, если люди перестанут испытывать себя в поисках Истины, - тогда Пирамида окажется скорлупой пустого ореха. И люди назовут Великую Пирамиду просто пирамидой, гробницей фараона. И занесут её пески Забвения…
В конце Сопхиз удивил Пифагора ещё больше, сказав, что древние оставили свою главную загадку: Великая пирамида, оказывается, не завершена! Но так была задумана в самом начале, и не предполагалась быть законченной, поскольку только Бог является в этом мире самым завершенным созданием: 
- Пифагор, ты знаешь, что Божественные Мудрость и Энергия нисходят с Неба на вершину Пирамиды, которая уподобляется перевернутому дереву, с кроной внизу и корнем вверху. Отсюда ЭТО распространяется вниз по наклонным треугольным сторонам, растекаясь по всему миру. Но посмотри, - у Пирамиды, как, ни странно, нет навершия – Венчающего Камня в виде «пирамидки», небольшой по размерам! Вершина же этой «пирамидки» должна быть увенчана своим Камнем, тоже в виде очередной «пирамидки», и так до бесконечности – как символ Мироздания! Это потому, что Пирамида в конечном итоге уподоблена Вселенной, а Венчающий Камень - Человеку. Следуя этой логике, Ум есть Венчающий Камень Человека, Душа является Венчающим Камнем Ума, а Бог есть Венчающий Камень Духа… Как из скалы в каменоломне вырубается грубый и неотесанный каменный блок, а потом он становится готовым строительным изделием, так под воздействием священных мистерий человек открывает для себя тайны Космоса, постепенно преобразуясь в истинный и совершеннейший Венчающий Камень своего собственного Храма. В этом Храме человек - вершина, через которую божественная сила проникает на простирающуюся вниз общность, и тогда в этом Храме поселяется живой Бог. 

                                                     ***
Наутро Пифагор шел в процессии жрецов в белых длинных одеяниях, у каждого посох со змеёй в навершии. Перед рассветом ему подали глиняную бутылочку. Он проглотил горькую маслянистую жидкость, схожую по вкусу с медом, настоянном на жгучих перцах и приправленную благовониями. В голове появилось необычное чувство легкости, в ушах будто звенели  цикады, звучали невидимые хоры. Все происходившее с ним, он так и не мог потом определить – видел это во сне или наяву …
… Двое жрецов подвели его к первому ряду блоков Пирамиды. В кладке, неприступной на вид, объявилось вдруг отверстие, зовущее вовнутрь, в зияющий темнотой провал. Сзади его кто-то слега подтолкнул, приглашая войти. С замиранием, Пифагор вступил в коридор, словно в бездну, и обнаружил, что здесь довольно светло; под ногами ощутил твердый камень, источающий прохладу. Шел дальше, как  во сне, руководимый поводырями; дышать оказалось удивительно легко, будто морской бриз освежал обожженное зноем тело. Иногда путь упирался в глухую стену, но в последний момент его уверенно заворачивали, вправо или влево, пока впереди не открылся свободный зал. Неосознанно отметил про себя странность: не имевшее ни единого окна помещение освещалось неестественно белым светом, исходящим от двух медных чаш-светильников, висевших на стенах. Пламя было недвижным, поскольку сквозняков не наблюдалось* (*По легенде, светильники были не обычные – их называли «Вечный огонь». Их секрет знали только маги высшей ступени. А они получили доступ к этой тайне от последних жителей Атлантиды, используя Огонь Вечности при захоронениях в гробницах, где запечатывались священные мумии египетских фараонов и царей. Огонь предназначался в качестве приношения Богу Смерти, без него умершие не смогли бы найти путь через Долину Теней. Такие светильники до сих пор, сказывают, горят в нераскрытых еще тайных камерах пирамид и Подземного города, уже несколько тысяч лет! Когда грабители взламывали гробницы, они вдруг видели горящие внутри светильники. Это вызывало ужас, словно они обнаруживали восставших из мертвых: люди часто бросали похищенное и убегали прочь, нередко погибали от разрыва сердца. По сути, Вечный Огонь питается горючим топливом, которое возобновляется с такой же скоростью как расходуется, а фитиль светильника не обгорает. Нет нужды и подравнивать «вечные» фитили – они остаются такими же, как их первоначально сделали. Фитиль из асбестона, «несгораемого льна», размером с палец. Примерные составляющие топлива: сера, давно известная египтянам в медицине и сельском хозяйстве, и квасцы, применяемые для дубления кож. Смесь долго нагревали в плотно закрытом сосуде и на медленном огне. Кристаллическую буру заливали крепким винным уксусом, затем выпаривали до темного осадка. Затем осадок добавляли к первой смеси и снова нагревали. Так повторяли до тех пор, пока сера не становилась мягкой, подобно воску – для того, чтобы не дымилась! Готовую смесь выкладывали в медную тарелку, в нее фитиль. Тарелку ставили на песок, под которым разводили сильный огонь, горевший один день и одну ночь: до тех пор, пока из серы не выходили все даже мельчайшие пузырьки. Когда фитиль хорошо пропитывался, его клали в особую керамическую чашу-светильник, подобный створчатой раковине, так, чтобы небольшая часть его была над топливной смесью. Фитиль зажигали, и он уже не угасал сам по себе, даже в помещении без доступа свежего воздуха.). Здесь уже находились жрецы из процессии. Верховный жрец Сопхиз возвышался на каменном постаменте из черного камня, напоминавшего жертвенный алтарь. Посреди особняком стоял большой продолговатый предмет, похожий на саркофаг. Он таковым и оказался.
Пифагора подвели к «саркофагу», лицом к Сопхизу. Услышал слова в неестественно приглушенных тонах:
- Ты - жаждущий стать «Новопосвященным», ты - блуждающий среди Семи Звезд, слушай обеты Жизни из уст Вечного, сила знания его охраняющего Духа откроется тебе, Новопосвященному, и ты узнаешь метод отделения материального тела от его божественной сути, и тебе откроется Божественное Имя – секретное и непроизносимое обозначение Верховного Божества. Само это знание сделает тебя и Бога осознающими друг друга. Узнав Имя, ты станешь наподобие Пирамиды, в камерах которой бесчисленное количество других людей потом примут духовное просветление от тебя.

Пифагор краем глаз заметил, как тяжелая крышка «саркофага» отходит в сторону, сама собой, без помощи и посторонних усилий. Сопхиз показал рукой, «приглашая» взойти. Пифагор подчинился без душевной дрожи и сомнений; ему помогли четверо жрецов, и он лег на дно холодного каменного ящика. Немедленно крышка так же вернулась назад: его поглотила кромешная темнота. 
Он оказался погребенным живым внутри Великой Пирамиды… 
Пифагор вдруг представил, что его здесь оставят навсегда. Возможно, принесут в жертву Сету, богу пустынь, землетрясений и бурь - такое случалось в Египте! Появился страх, тело пронизало смертельный холод. Но дышать было возможно, и он слышал приглушенные песнопения, даже доносились слова Сопхиза:
- Ты переживаешь свою первую смерть, чтобы вторая заблудилась в потемках времени. Ты находишься между материальным миром и трансцендентальными сферами Природы, то есть возвышающими над обычными категориями, выходящими за человеческий разум явлениями. Твое тело находится в каменном вместилище  бренного тела, а душа твоя сейчас воспарила в небесные просторы, открывая для себя вновь, с самого начала вечность Жизни, Света и Истины и в то же время иллюзорность Смерти, Мрака и Греха.

Постепенно Пифагора охватило умиротворение, покой и блаженство, они растекались по всему телу, проникая в конечности, приятно покалывая. Ещё через мгновение он провалился в пустоту, в Вечность… 

По крышке ударили семь раз. Камень отозвался мелодичным и все равно  странным звуком, не имеющим сравнений ни с одним из звуков, живших в музыке или в Природе. Крышка беззвучно отвелась в сторону, и ещё безвольного Пифагора подхватили сильные руки. 
В оглушающем гомоне молитвенных гимнов и таинственной музыки его поставили на ноги. Он услышал, как Сопхиз, повысив голос почти до крика, возглашает:
- Ты теперь один из нас, наш брат! Ты – допущенный к тайнам Великой Пирамиды! Ты – желанный гость Дома Мудрости! Тебе предстоит встреча с Большой Тайной Дома Мудрости! И это произойдет, когда Великая Пирамида захочет видеть тебя, и ты познаешь многое, и многое будет возможно тебе! 

***
О жизни Пифагора сложено больше невообразимых легенд и удивительных сказаний, чем реальных сведений. Но точно известно, что он первый применил термин «философия» и назвал себя по-новому – «философом». До него умные люди называли себя мудрецами, то есть «человек, который знает».  А определил он себя как «тот, кто пытается найти, выяснить». 
Кто знал Пифагора близко, безупречного во всем мудреца, утверждал, что он не был похож на обычного смертного: он – «один из богов, принявших человеческих облик для того, чтобы войти в мир и учить человеческую расу». 
После Гизы он преуспел в инициации в мистерии Изиды, совершенной жрецами Фив. Когда Пифагору исполнилось сорок лет, его жизнь опять круто изменилась. С кончиной царя Амасиса трон занял его сын Псамметих II, при котором Египет захватили персы. Царь Персии Камбиз II уничтожил фараона и его семью и распорядился преследовать всех «чародеев и магов», считавшимися опасными для его царствования. Часть египетских жрецов угнали в Вавилон и Персию, где использовали в своих интересах. Пифагор был одним из них. 
В Вавилоне, средоточии всевозможных верований и религий, халдейских наук и «алхимических чудес», ему представилась возможность изучить всё, что давала человечеству древнейшая цивилизация Востока и Азии. К знаниям, накопленным в Египте, добавились древневавилонские, выявились преимущества и недостатки культур каждого народа. Через синтез различных учений и культовых догм, часто противоречивых, Пифагор сумел подняться ещё на одну ступень познания наук и Истины. В Вавилоне Пифагор задержался ещё на двенадцать лет, но грек Демокед из Кротона, облегчивший однажды страдания больного персидского царя Дария I и оттого влиятельный при дворе,  убедил царя отпустить философа.  
Став свободным, Пифагор не поспешил на родину. Он посетил Финикию и Сирию, где местные жрецы, ознакомившись с его мудростью, посвятили в мистерии Диониса, передав свои секреты. Он предпринял свое наиболее важное историческое путешествие - в Индию, через Мидию и Персию, а среди индийских брахманов он несколько лет был их учеником; стал инициированным в брамины Элефанта и Эллора. В Индии он получил имя Яванчеария, что означает «Ионийский Учитель», и с тех пор уже его ученики никогда не произносили имени Пифагора - только «Мастер» или «Этот Человек». Возможно, потому что имя Пифагор состояло из букв, специальным образом упорядоченных, что имело огромное мистическое значение. И сам Пифагор, известно, посвящал учеников – кандидатов в инициируемые, «посредством определенных формул, скрытых в их именах»...  
***
Грецию Пифагор не узнал: города раздирали междоусобицы, персы закрепляли своё влияние военной силой и золотом. Да и сами греки за время его долгого отсутствия сильно изменились: они с подозрением относились ко всему необычному, а еще подозрительнее — к новым людям, несущим незнакомые знания. Так что, Пифагора невероятно огорчила встреча с родиной, и он вновь уехал, сначала в Спарту, потом на Крит, самый большой греческий остров на юге Эгейского моря. 
На Крите он изучал остатки блистательной Минойской цивилизации, пострадавшей от катастрофических землетрясений - 1750 и 1475 гг. до н.э. Он узнал, что именно с Крита пришли на греческий материк культура и мифы, ставшие общеэллинскими ценностями, и древние сказания о раннем государственном устройстве и мудрых законах Миноса, Радамантия, Идоменея и Мериона, принесших острову название «Блаженных». Критские легенды утверждали, будто Минос, сын Зевса и Европы, каждые девять лет своего правления посещал священную пещеру Зевса на горе Ида, где бог наставлял его в законодательстве. Поэтому все законы Миноса представлялись Пифагору велениями бога. У Гомера, родной брат Миноса Родомантий слыл справедливейшим судьёй, это он придумал совет старейшин - Герусию из тридцати членов. При нём появились государственные чиновники, космы, или «соблюдающие порядок», которые следили за управлением в государстве и за его целостностью. Идоменей, внук Миноса и Пасифаи, легендарный герой Троянской войны, дал грекам законы поклонения богам, определил порядок жертвоприношений. Мерион, его сводный брат, внедрил общественное воспитание мальчиков, которых обучали владению оружием и музыке. 
После Крита Пифагор появился, наконец, на юге Италии, в Кротоне. Это был цветущий город, достигший могущества за счет торговли и мореплавания. Кротон представлялся всегреческим центром гимнастики и атлетики; здесь была родина знаменитого борца Милона, любимца и героя Греции, с которым познакомился Пифагор. 
В Кротоне его встретили доброжелательно, хотя знали о нём лишь то, что он мудрый человек. Но слушать его лекции приходили, как на праздник, толпами. А в 517 году Пифагор открыл здесь свою философскую школу, чем окончательно прославил Кротон в греческом мире. 
С этого города на побережье Италии началась миссионерская деятельность Пифагора, «благословенная Аполлоном», как предсказывала когда-то дельфийская прорицательница Пифия. Он посещал греческие города, убеждая жителей не воевать друг с другом, и не брать эллинов в рабство. Предлагал стремиться быть свободными и процветать за счет нового и совершенного гражданского устройства. Говорил, что «никогда не будет порядка ни в доме, ни в государстве, если у народа не будет истинного правителя. Но властвовать он должен по собственной доброй воле и по воле народа. Как правильное обучение – учитель должен уметь убеждать, а ученики — ему повиноваться»…

Пифагор излечивал человеческие пороки и необузданные страсти музыкой, учил восстанавливать изначальное равновесие душевных сил, прибегая к некоторым мелодиям и ритмам. В музыке видел красоту и гармонию, она его окрыляла для дальнейших поисков в иных сферах, как лучшее средство возвышения и укрощение страстей. Считал, что люди, прежде всего, получают представление об окружающем мире, созерцая прекрасные формы и образы или слушая красивые песни и ритмы. Когда его ученики вечером укладывались спать, он «музыкой освобождал их от дневных волнений и шума и прояснял в смятении волновавшийся ум»...
Еще он учил видеть вещие сны, а когда ученики просыпались, снимал с них сонное оцепенение, расслабленность и вялость с помощью особых напевов и мелодий, получаемых простым сочетанием звуков лиры, либо игрой на лире в сопровождении пения. Он говорил, что не следует встречаться с кем-либо с утра, «пока не приведешь в порядок душу, не настроишь на соразмерный лад свой разум. Разум же помогает привести в порядок тишина»...
Советовал людям остерегаться наслаждений, ибо «ничто так не обманывает и не ввергает в заблуждение, как страсть к наслаждениям. Человеческие страсти чаще всего не знают никаких границ и уводят в бесконечность, поэтому с малых лет нужно заботиться о молодежи, научить юношей желать того, что им следует. Остерегаться пустых и суетных желаний, оставаться безмятежными, свободными от подобного рода стремлений и презирать тех, кто заслужил презрение своей привязанностью к страстям».
Он был убежден, что определенное состояние души зависит от принимаемой пищи. Но люди не обнаруживают такой силы воздействия, они замечают лишь то, что оказывается причиной значительного изменения душевного состояния. Как, например, «вино, выпитое в большом количестве, делает их более веселыми, но вслед — безумными и безобразными. Поэтому лишь обладающие большим умом люди могут понимать и видеть, что и в каком количестве нужно употреблять в пищу»...
Он предупреждал учеников, чтобы они не молили у бога благ для себя, потому что они не знают, что человеку хорошо, а что плохо: все люди знают, чего они хотят, но мало кто знает, что ему нужно.
Один из уникальных его методов лечения болезней было чтение стихов Гомера «Илиады» и «Одиссеи». Их читали больному человеку. Пифагор противился хирургии, не допускал изменения человеческого тела, поскольку считал это святотатством - вмешиваться во владения Бога. 
Он убеждал мужчин не проводить время с порочными женщинами, не портить рода распущенностью и порочностью. А женщинам советовал уделять внимание своим мужьям:
«Благоразумная супруга! Если ты желаешь, чтобы муж твой свободное время проводил подле тебя, то потщись, чтоб он ни в каком ином месте не находил столько приятности, удовольствия, скромности и нежности».

Он обращал внимание супругов на величайшую предусмотрительность при подготовке к деторождению. По его словам, она выражается «в разумном и здоровом образе жизни, в отказе от несвоевременного и обильного употребления пищи, а также такой пищи, от которой ухудшаются телесные свойства. И лучше вовсе не пить вина, ибо от плохого, нестройного и беспорядочного смешения возникают порочные семена». Легкомысленно и неосмотрительно поступает тот, кто собирается породить живое существо, но не заботится с величайшей тщательностью о том, чтобы это появление и вступление в жизнь и бытие были самым радостным событием». Пифагор убеждал:
«Люди рождают наобум, и как попало, избегая всякого метода, да и после этого кормят и воспитывают с полным пренебрежением — ведь это самая главная и очевидная причина того, что множество людей дурны и порочны!»

Он говорил, что «любым способом следует избегать и отсекать огнем, железом и всеми иными средствами от тела болезнь, от души — невежество, от желудка — излишество, от города — смуту, от дома — разногласия, от всего в целом — неумеренность».
Он был олицетворением величия и силы, и в его присутствии все чувствовали себя смирными и робкими. Говорят, что «по мере того, как он становился пожилым, его физические силы не убывали, и, когда он достиг столетия, был полон жизни»... Его влияние на окружающих было столь велико, что похвала наполняла учеников восторгом. Был случай, когда однажды он на мгновение разгневался на ученика – и тот покончил с собой. Пифагор был настолько потрясен этой трагедией, что больше никогда ни с кем не говорил с раздражением.
Он часто гадал с помощью чисел, называя это арифмоманией. У него было какое-то замечательное «колесо фортуны», с помощью которого предсказывал при необходимости будущее, или имел дар «второго зрения», потому что «видел на большие расстояния и точно описывал события, которые еще не произошли». Верил, что медь обладает пророческими свойствами, потому нередко использовал её, «грохоча кусками в тарелке». Он «мог заставить демонов войти в воду и мутить ее, и через рябь предсказывал». А однажды сказал ученикам, что Дух воды сообщил ему назавтра о землетрясении, и оно свершилось, к их великому изумлению! 
Он имел реальную власть не только над людьми, но и над животными: «заставлял изменить полет птиц, медведя - прекращать набеги на жилье, быка – поменять пищу»  одними лишь умственными усилиями. 
Помимо мудрости в призывах соблюдать правила человеческого бытия, ученики и последователи учения Пифагора пользовались его известным поэтическим трудом «Золотые стихи», читаемые, как философские советы. В них «Посвященный» предлагал возлюбить Бога, чтить героев, уважать духов Природы. По окончании дня тщательно размышлять над совершенными поступками, познавать науки, предпочитая сокровища ума и души земным накоплениям: «…подними свою низшую материальную природу и предпочитай самоконтроль - и тогда будешь замечен богами и соединишься с ними, разделишь с ними бессмертие,  потому что ты один из них, и так был задуман сразу». 
Он говорил о посмертном суде,  как о способе отучать людей от несправедливости: 
«Я знаю, что такой суд в действительности происходит, а напоминание о нем полезно для страха перед свершением несправедливых поступков». 
***
Слушателей Пифагора привлекала его разносторонняя ученость и благосклонность, с какой он принимал желающих посещать его школу, независимо, мужчина это или женщина. Он проповедовал и осуществлял на деле принцип «равных возможностей» обоих полов, что было неестественно для Греции того времени. Все восторженно слушали Учителя, который, вроде бы, не открывал им новые истины, но они узнавали от него, что надо более всего дорожить временем и ради этого воздерживаться от вина, мяса, яиц, бобов и, прежде всего, избегать переедания; быть умеренным в употреблении слишком приятных на вкус и изысканных блюд, приобретая короткий сон, бодрость, незамутненность души, безукоризненное здоровье и крепость тела, и тому подобное. Сам Пифагор питался сдержано. Когда надо было принять решение, он уединялся в храме для медитации и молитв, брал с собой еду - мак, кунжут, морской лук, цветки нарцисса, листья мальвы, ячмень, горох, дикий мед. Вместо питья использовал семена огурца, изюм без косточек, цветы кориандра, семена мальвы и портулака, тертый сыр, молоко, масло, смешанное с диким медом.  Пифагор был уверен, что это «диета Геркулеса, когда он скитался в пустыне». 

Пифагора одни любили, другие боялись, третьи ненавидели, а иные, кто был у власти, пытались вершить над ним судилище. Во главе своей школы в Кротоне Пифагор находился, утверждают античные авторы, тридцать девять лет. Ведь по версии Диогена Лаэртского, прожил он почти сто лет! Когда ему исполнилось шестьдесят лет, говорят, он женился на одной из своих учениц и у них родились семь детей.  Возможно, Пифагор прожил бы ещё больше, но в Кротоне произошла трагедия, повлекшая его насильственную смерть:
…Некто кротонец Килон, богатый бездельник, когда-то пытался получить «посвящение» от Пифагора, но поскольку «имел дурной и властный характер», ему отказали в его притязаниях. Килон решил отомстить Пифагору и его ученикам, устроив травлю, клевеща: он убеждал кротонцев, что «пифагорейство уничтожает свободы граждан, а сам Учитель является тираном для всех кротонцев»... Однажды во время занятий Пифагора с учениками в доме Милона, которых набралось сорок четыре человека, дверь снаружи подпёрли бревном. Дом запылал со всех сторон… 
Согласно легенде, в дыму и огне погибли все, в том числе и Пифагор. Правда, его сторонники долго не хотели верить в это, поскольку считали Учителя бессмертным.  Существовал упорный слух, что он чудом избежал гибели, а с ним ученики его — Архипп и Лизис: они укрылись в Метапонте, греческой колонии на восточном берегу Лукании Тарентийского залива, в Италии. Ещё несколько городов спорили, кто приютил Пифагора в последние годы его жизни. Даже показывали могилу, где обрел последний покой Великий «Посвященный»… 

ДИОНИСИЙ И ПИФАГОРЕЙЦЫ.
Кротонская философская школа Пифагора после его смерти долго не просуществовала, хотя жена Феано, его верная ученица и последовательница, сын Телавг и дочь Дамо прилагали усилия по её финансовому содержанию и сохранению в ней «пифагорова духа». Школа постепенно распалась, и ученики, порознь и небольшими группками, разошлись по Элладе, храня об Учителе благодарную память. Пифагор уже не был человеком – он был Богом! Даже Аристотель, обычно сдержанный в подобных случаях, высказался: 
«Есть три вида разумных существ: бог, человек и существо, подобное Пифагору. Он явился в человеческом образе для пользы и исправления человеческой природы, чтобы дать ей спасительный толчок к счастью и любомудрию».

После Кротона, по сути, в эллинском мире образовалась новая школа – «Пифагорейская», в системе которой все последователи Пифагора условно объединились в особое «Братство», где стали «братьями» и жили по предписаниям своего Учителя. Нередко пифагорейцы составляли своеобразную философскую «коммуну», в которой «каждый вёл себя, как все, где дела и помыслы, одежда и пища - всё было общее». «Общее житие» пифагорейцев в таких случаях было более похожим на современный монастырь со своим уставом, дисциплиной, обрядами, где все давали клятву верности Учителю и друг другу. А бродячие пифагорейцы несли учение своего кумира «в массы», тревожа их неокрепшие души необычностью высоких мыслей о Боге Едином, Высшем Разуме и Вселенной.                                                 
Все, кто учился у Пифагора, получили свои знания не по письменным источникам, поскольку Учитель прибегал только к разговорной форме общения. Он слишком преуспел в сокрытии своих символов непроницаемым покровом тайн, и многие из них не открываются познанию до сих пор. Речи Пифагора его ученики тоже не записывали, боясь разглашения Великих Знаний, но передавали мудрость своим ученикам устно из поколения в поколение. Оттого с последним умершим приверженцем учения Пифагора из человеческой памяти исчезло многое, как, к примеру, утеряно секретное значение «чисел Пифагора». 
Членам «Братства Пифагора» запрещалось убивать любое животное, не причиняющее вреда человеку, или ломать «безвинные и безмолвные» деревья. Следовало одеваться просто, скромно вести себя, не привлекая внимания людей, «не поддаваться беспричинному смеху, и все же не выглядеть угрюмым». Они не клялись богами – надо было жить так, чтобы заслужить доверие без всяких клятв. В конце каждого дня перед сном им следовало спросить у себя, «что из сделанного ими дурно, какими обязанностями они пренебрегали, и что хорошего с их участием свершилось»…
Мужчины и женщины, пришедшие в «общину братьев и сестер», объединяли свои состояния, воспитывались вместе, «приготовляясь к добродетели и высокому мышлению» посредством математики, музыки и философии. И при этом они претендовали на роль управителей общественной моралью и даже государствами. Именно эти попытки давления на гражданское общество повлекли недовольство влиятельной верхушки Кротона, переросшее в неприязнь и даже ненависть к Пифагору и его последователям.     
Показателен эпизод, характеризующий узы братства членов этого уникального сообщества, явного предтечи будущего тайного «Великого Ордена масонов». Однажды в двери постоялого двора постучался путник. Он был явно болен и нуждался в надлежащем уходе. Хозяин оказал ему гостеприимство, пригласил лекаря, кормил и поил, но болезнь не отступила. Перед смертью путник сказал хозяину, что беден и не сможет отблагодарить за приют, полностью рассчитаться за постой и лечение. Но просил подождать, поскольку его долги всё равно оплатят. Он нарисовал таинственные знаки на дощечке и просил повесить её на видном месте, снаружи над дверью. Сердобольный хозяин не обратил особого внимания на слова умирающего, но сделал, как тот сказал. Прошел почти год, и вдруг другой человек, проходивший мимо постоялого двора, заметил знаки и спросил хозяина:
- Сколько задолжал мой умерший собрат?

Так благополучно для доброго хозяина закончилась эта история. Когда он спросил незнакомца, кто он и как догадался о смерти и долге чужого путника, ответил:
- Он и я - пифагорейцы; он умер, наказав мне заплатить за него. А о долге я прочитал на доске, что висит над твоей дверью.
                                          ***
В своих странствиях члены «пифагорейского братства» нередко попадали в непредвиденные ситуации, грозившие им смертельными опасностями. 
В IV веке до н.э. в Сиракузах правил Дионисий Старший, известный среди греков как смелый полководец и неплохой поэт, получивший в 367 году в Афинах даже почетный оливовый венок за одну из своих трагедий – она называлась «Выкуп Гектора». Дионисий являлся самым выдающимся примером всех последующих в истории Греции жестоких тиранов вследствие своей безжалостности, безбожия и крайней подозрительности по отношению к окружающим. Не зря он устроил настоящую охоту на пифагорейцев, видя в них угрозу для своего престола. 
Ему доложили о Финтии, странствующем мудреце, который своими речами будоражил умы сицилийцев и, якобы, готовил восстание против его тирании. Финтия схватили на городской площади, когда он, окруженный слушателями, рассказывал о Пифагоре, его деяниях и помыслах. Философа схватили, потащили во дворец. А суд тирана скорый…
Дионисий, хмуря густые брови, выкрикивал в лицо Финтия обвинения: 
- Финтий, как ты посмел тревожить мой народ мятежными речами! Ты разве не знал, что я запретил народу собираться числом более двух? Ты - бунтовщик, Финтий, поэтому я осуждаю тебя на смерть. Но я добр к своим гостям - выбирай, что тебе милее – веревка на шею, распятие на кресте или смерть от меча? 
- Дионисий, ты действительно добр ко мне, -  спокойно отвечал философ. - у меня богатый выбор. Но я не заслуживаю твоей милости, ибо веревка пристойна бесстыдному вору, на деревянном кресте распинают убийц и пиратов, а меча заслуживают предатели и трусы. А я бродячий философ, который несет людям свет и знания. Но если я попрошу тебя, дать умереть мне своей, естественной смертью - ты не позволишь. Поэтому приму смерть, какую мне сам определишь. Но, как требует древний обычай, исполни мою последнюю просьбу.
- Говори! Нет ничего такого, чего я не в силах исполнить, - почти миролюбиво отвечал Дионисий.
- Отпусти меня домой до завтрашнего вечера, – а то, мне необходимо уладить некоторые дела свои, дать распоряжения родным, попрощаться с друзьями. 
- На актера ты не похож, Финтий, но меня ты очень рассмешил! Я тебя отпущу, а как ты не возвратишься? Тогда кого мне прикажешь казнить? – Дионисий оживился, неожиданно порадовавшись собственной шутке.
- Поверь мне, Дионисий, и отпусти, а чтобы ты не сомневался в моей порядочности, у тебя останется поручитель, товарищ мой Дамон. Ты предашь его смерти, если я обману тебя. Но ты не сомневайся – я не предам Дамона и буду назавтра в твоих руках вовремя. 

Дионисий впервые столкнулся с подобным случаем, и это показалось ему забавным. Тирану подумалось, что вряд ли найдется человек, который согласится отдать свою жизнь за чужую. Чтобы убедиться в этом, он распорядился послать за Дамоном. Дионисий поначалу долго смеялся вместе с сановниками над Финтием, не веря ему, а когда явился Дамон, а Финтий торопливо ушел, во дворце смеялись над Дамоном: 
- Ты – жертвенная лань, что взамен Ифигении принесли на алтарь Артемиде!* (В греч. мифологии Ифигения – дочь Агамемнона и Клитемнестры. Так как её отец убил священную лань Артемиды, богиня не позволяла греческому флоту отплыть из Авлиды в Трою. Прорицатель Калхас объявил, что поправить дело можно, лишь принеся в жертву Ифигению, во искупление проступка отца. Ифигению привезли в Авлиду под предлогом брака с Ахиллом и действительно готовились к свершению жертвоприношения. Но в последний момент Артемида заменила девушку ланью, а Ифигению перенесла в Тавриду, где та стала жрицей богини. В Тавриде Ифигения, по обычаю варваров, должна была приносить на алтарь Артемиды всех иностранцев, попавших в руки аборигенов). Финтий тебя подведет, и ты умрешь по его вине! 
Дамон отмалчивался, смиренно поглядывая на небо.
Солнце клонилось к закату другого дня, когда во дворец вернулся Финтий. Уставший от спешной ходьбы, но счастливый, что не подвел друга. Дионисий был настолько удивлен, поражен и покорен поведением философов, что, отбросив жестокосердие, раздумал судить Финтия. Лишь проронил, что не держит больше зла на него, однако потребовал оставить Сиракузы и Сицилию.  А Финтий в ответ ничего не обещал, но сказал на прощание тирану: 
«Пусть совесть твоя будет единственным твоим божеством!» - на что Дионисий обнял обоих мудрецов и неожиданно попросил принять его третьим в их дружественный союз, то ли в шутку, то ли всерьез.

ВСЕ ПРИЯТНОЕ – ВО СНЕ.
Царь Египта Амасис сыграл значительную роль в жизни мудреца Пифагора, предоставив ему не только убежище на египетской земле, но и возможность постичь тайные знания древних. Геродот, Страбон и другие античные авторы сообщали, что при Амасисе Египет вступил в пору необычайного процветания, и народ его любил, называя фараоном Аб-Мосе, что означает «Справедливый». При нем египтяне поддерживали добрые отношения с греческими городами, состояли в союзе с самосским тираном Поликратом, оказывали военную помощь лидийскому царю Крезу в его противостоянии с Персией. Амасис предоставлял эллинам налоговые и иные льготы, разрешал селиться в городе Навкратисе, где они возводили алтари и  храмы своим богам. А когда в Дельфах сгорел храм Апполона, царь пожертвовал местным жрецам на тысячу талантов* (талант - денежная единица; 1 тал. сер. = 33,655 кг или 60 мин или 6000 драхм. Талант аттический = 26,196 кг. Независимо от изменений, которым подвергался в различных регионах Греции, вес таланта, в нем всегда было 60 мин.) медных квасцов, которые пошли на защиту от гниения деревянных изделий и конструкций.
Но Амасис имел родословную не царскую. Он был выходцем из Сиута, захудалой египетской провинции, где родился в семье наемного солдата-ветерана. Пойдя по пути отца, Амасис, замеченный в бесстрашии, дослужился до начальника личной охраны царя Априя. В 569 году до н.э. в царском окружении созрел заговор придворных, недовольных чередой военных неудач. В результате Априя убили. Но оказалось, что на его место не нашлось желающих, и тогда на престол возвели  храброго военачальника Амасиса, в надежде найти ему в скором времени достойную замену. 
Поэтому не все египтяне восприняли Амасиса в роли царя, а он делал вид, что не замечал выпадов в отношении к себе. Выжидал, тянул время и надеялся, что порядок и согласие его усилиями скоро вернется на землю египетскую. Поначалу у него было немало недоброжелателей, но он терпеливо обходился с ними, не преследовал за недовольство, зато старался сделать их своими друзьями. Такое поведение поначалу не только удивляло противников, настораживало, заставляя присматриваться, привыкать к его необычным методам управления государством.  
Конечно же, поведение Амасиса не вписывалось в царские «приличия». Он не чурался простого образа жизни, и его любили солдаты. По армейской привычке вставал очень рано и никогда не завтракал, пока не примет холодное обмывание. Сам разбирал государственную почту, выслушивал сообщения советников и секретарей, требуя от них исполнительности и служебного рвения. Затем, не позавтракав, принимал посетителей, всех до последнего, пока приемная зала не оказывалась опустевшей. При этом внимательно выслушивал каждого и часто принимал немедленные решения. И только освободившись от тяжкого груза государственных забот, он принимался за еду, но нередко приглашал за стол друзей. 
Амасис постоянно был занят и заставлял тем самым крутиться вокруг себя придворных вельмож и чиновников. А когда желал немного развлечься, с пользой, переодевался в одежду моряка или простолюдина и уходил через потайной ход в город. Здесь прогуливался на улицах и базаре, слушал, о чем говорит народ, наблюдал, как он живет. Когда кто-то из придворных пытался отговорить его от опасных занятий, Амазис обычно говорил: 
- Стрелок натягивает лук тогда, когда он нужен, и спускает тетиву, когда нет нужды. Если у лука будет постоянно туго натянута тетива, она когда-нибудь лопнет, причем в самый неподходящий момент. Такова же и человеческая природа: если человек всегда занимается серьезными делами и не позволяет себе расслабиться подобными отвлечениями, то он, либо непременно станет безумным, либо его разобьет паралич.

В целях повышения налоговых сборов царь издал указ, по которому каждый египтянин обязывался объявлять правителю округа размер собственного ежегодного дохода: кто не указывал или не мог указать источников своих доходов, ожидал смертный приговор и конфискация имущества в пользу государства. 
Амасису приходилось разбирать запутанные тяжбы, но даже виновные, понесшие наказание,  не возражали против его справедливых приговоров. Хотя встречались и курьезные случаи… 
… В ту пору в Навкратисе жила молодая и красивая гречанка, известная гетера Архидика. Она пользовалась необыкновенным вниманием у мужчин, истинных ценителей женской красоты и ума. Неглупая и веселая гетера легко играла сердцами и кошельками очарованных поклонников разного возраста. Не было мужчины, кто бы отказался от ночи с Архидикой, хотя любовные услуги гордячки являлись невероятно разорительными: хватало одной встречи с Архидикой, чтобы лишиться целого состояния!
Среди её назойливых поклонников был юноша, упорный в своих намерениях, но не настолько богатый, чтобы снискать благосклонность дорогостоящей гетеры. Долго и безуспешно добивался он взаимности, а она не желала принимать его ухаживаний. И когда это ей надоело, она запретила ему находиться в своей свите. 
Осознав её недоступность, юноша призвал на помощь богов. Явился с дарами в храм Афродиты, покровительницы развратной любви, где горячо молился, просил богиню остудить его охваченное любовным жаром сердце. Судя по всему, Афродита его услышала, так как этой же ночью у него был сон: к нему на ложе явилась обнаженная Архидика, погрузилась вместе с ним в мир любовных страстей… Наконец, исполнились все вожделенные помыслы бедного страдальца! 
Можно было бы считать завершенной эту необычную любовную историю, да есть неожиданное продолжение…
Молодой человек рассказал о том, что произошло с ним во сне, своему близкому другу, предполагая, что друг разделит его радость. Так и случилось, а на следующий день его друг рассказал про этот случай своему другу, а тот – ещё кому-то… Вскоре все жители Навкратиса смеялись над юношей. 
Архидика узнала эту новость от служанки, которая пришла с базара. Гетера поначалу рассмеялась, потом задумалась, затем отослала свою служанку к молодому человеку, а при ней – счет на солидную сумму. Юноша сильно удивился, спросил: «За что такой счет?», - услышал ответ: «За ночь любви с Архидикой». Юноша расхохотался, скомкал счет и бросил её к ногам служанки со словами: «Твоя хозяйка - не в своем уме! Так и передай, потому что её заслуги в моем сне нет!».
Зря он веселился! Гетера посчитала себя обделенной, она воспользовалась своими правами и подала на юноше жалобу, требуя взыскать с него значительную сумму! 
На судебное заседание явилось много людей, знавших гетеру и юношу, и не знавших их, но привлеченных, можно сказать, весьма анекдотичным случаем. В этот день главным судьёй выступал сам царь Амасис. Он выслушал гетеру, объяснения юноши, затем спросил гетеру:
- Ты действительно считаешь свой иск к юноше обоснованным, если требуешь оплаты? Ты же понимаешь, что тебя, живой женщины, в его сне не было! 
- Справедливый царь, работа женщины из моего круга заключается в том, чтобы доставлять радость мужчине. А  такие услуги должны оплачиваться, в каком бы виде они не оказывались клиенту. Не забывай, царь, что с каждой суммы клиента я плачу налоги. Ты же не против налогов в царскую казну? Вот и присуди, царь, в мою пользу! 

После её слов Амасис оставался в некотором раздумье, если не в тихом замешательстве: он и другие царские судьи не знали, как поступить в этой ситуации – вести дальше процесс или, посмеявшись, прогнать гетеру прочь. Но закон требовал завершения любого дела - в пользу той или иной из сторон, - и, обязательно, по справедливости. И царь сказал: 
- Да, ты, женщина, права – клиент обязан платить по счету за доставленное ему удовольствие. Он получил удовольствие во сне – вот и ты получай его там же. 
 
ЭЗОП: НЕПРАВЕДНЫЙ СУД В ДЕЛЬФАХ.
Знал ли Гомер Эзопа? Навряд ли, потому что Гомер жил, предположительно, в VIII веке до н.э. а Эзоп - на два столетия позже. Тем не менее, в «Илиаде» есть описание героя Терсита, внешность которого, по утверждению античных авторов, была похожа на Эзопа: 
«Муж безобразнейший, он меж данаев пришел к Илиону: был косоглаз, хромоног; совершенно горбатые сзади плечи на персях сходились; глава у него острием и была лишь редким усеяна пухом»…  
                                                                         ***
История жизни Эзопа, известного в античности баснописца, полна неординарных событий. Отсюда не существует ни одной его правдоподобной биографии. 
 Многие современники Эзопа свидетельствовали, будто он был, или калека, или необычайно уродлив и еще с детства немым. В рабство он попал молодым, был захвачен пиратами, привезен в Грецию из Египта; Геродот упоминает о нем, как «о рабе некоего торговца Йдмона», который купил его «вместе с подружкой Родопидой». И хотя именитый историк не сомневался, что Эзоп был родом из Котиэя во Фригии (Малая Азия), другие не менее известные античные авторы утверждали, что он фракиец с Балкан, из дикой Фракии. Так что, и здесь уже есть спорные моменты! 
И все же авторитетные мнения склонялись к фригийскому происхождению Эзопа. Так было удобнее, поскольку Фригия для греков представлялась восточной страной, где царствовали деспоты с извращенными нравами, противоестественными эллинскому культу физической и духовной красоты. А значит, раб из Фригии не мог быть красивым и умным! Видимо отсюда сложился облик Эзопа с безобразной внешностью, совсем не умного, но дерзкого злослова. Фригийцу место на скотном дворе, а не среди греческих мудрецов! Ему не пристало заниматься сочинительством едких апологов* (*от греч. apologos – «рассказ», - небольшой аллегорический рассказ из жизни животных с нравоучительным содержанием, давший начало басенному жанру), небылиц и язвительных притч* (*нравоученье, аллегорический рассказ нравственно-поучительного характера, близкий к апологу и басне), порочащих свободных граждан! Думается, в порядке мелкой мести античные авторы оставили потомкам портрет Эзопа в таком неприглядном виде: 
«толстое брюхо и тонкие ножки, руки короткие; голова похожа на медный котел, лицо скуластое, а на нем длинный нос и толстые губы; темнокожий и немного горбатый» —  ну, чем не диковинное животное! 
***
По легенде, раб Эзоп трудился на поле и увидел вдруг незнакомую женщину. Она заблудилась и нуждалась в помощи. Эзоп оказал ей содействие, продолжил свое занятие и вскоре забыл о своей услуге. А женщина оказалась жрицей Афины, богини мудрости. В жаркий полдень Эзоп нашел в зарослях укромное местечко, заснул, и во время сна богиня достойно отблагодарила немого юношу - «даровала не только голос, но и приличествующую речь, умение складно говорить и изрекать басни, способствующие его всенародной славе». Её бесценный дар он обнаружил - неожиданно для всех и, прежде всего, для себя, - когда проснулся: его, как обычно, грубо обругал надсмотрщик,  уверенный, что рабу нечем ответить.  Эзоп от возмущения открыл рот и … обрушил на обидчика такой поток «изысканнейших ругательств», что надсмотрщик пустился наутек! Он пожаловался хозяину и попросил убрать строптивого раба, продать. 
Вскоре Эзопа с группой других рабов отправили на Самос, где размещался известный в Средиземноморье невольничий рынок. Рабам приказали прихватить с собой дорожную поклажу, корзины и громоздкие ящики. К нескрываемому удивлению всех, Эзоп напросился нести большую и тяжелую корзину с хлебом. После первого привала многие убедились, что этот раб не так уж глуп: часть хлеба съели, и корзина заметно облегчилась! Так повторялось несколько раз, ноша Эзопа всё облегчалась, и дальше продолжал он путь свой почти налегке. А его товарищам по несчастью пришлось нести тяжкий груз до конца пути. Ему тут же позавидовали, а он им сказал:
«Если мне везет, не завидуй мне, а порадуйся со мной вместе, и моя удача будет твоей; а кто завидует, тот себе же делает хуже»…

На Самосском рынке имелся огромный выбор рабов. Эзопу с его неказистой внешностью, тем более, фригийцу, было уготовано гибельное место или на галерах, или в рудниках. А он знал себе цену: есть легенда, как местный философ Ксанф выбирал раба для домашней работы. Эзоп сам окликнул его: 
«Смотри не на вид мой, а на ум! Не всегда ведь тот дурак, у кого лицо неказистое!». 
И Ксанф, вопреки желанию сварливой супруги, привести в дом молодого сильного и, главное, красивого раба, купил именно уродливого Эзопа. 
 Но Ксанф не зря сделал такой выбор. Он нуждался в грамотном помощнике, поскольку имел в городе собственную философскую школу. Новый хозяин отметил в Эзопе необычную словоохотливость, а за поверхностным налетом «легкомысленности» - скрытую мудрость, ибо это редкие качества для подневольного раба!
Эзоп тоже недурно устроился у Ксанфа, видя, как тот тяготится своими обязанностями наставника молодых философов. При случае, раб предлагал хозяину свои советы,  ненавязчиво внушал нравоучения, при этом говорил:
«Не стыдись учиться и в зрелом возрасте, — лучше научиться поздно, чем никогда.

Ксанф не гнушался принимать  от своего раба подобные философские «подарки», выдавая их, без стеснения, за свои собственные мысли. А Эзоп, находя в этом лишь развлечение для своего оригинального ума, старался облегчить своё существование в доме Ксанфа всеми доступными средствами. Говорили, будто хозяйка, женщина властная и строптивая, была неравнодушна к мужским достоинствам Эзопа – «на него не была в обиде»...  Когда же ничего не подозревавший Ксанф затевал с рабом разговор о женской неверности, остроумный раб подавал совет, чтобы тот «с женой был хорош, чтобы не захотелось ей испытать другого мужчину, потому что легкомыслен женский род, и лестью можно его удержать от ошибок»… 
Эзопу было оказано такое доверие, что однажды хозяин обратился к нему с неожиданной просьбой:
- Эзоп, как бы ты поступил? Скажу по секрету, у меня есть молодая любовница, и обходится она мне слишком дорого. К тому же немало денег требует на свое содержание собственная жена, ты знаешь. Если так будет продолжаться, чего мне следует ожидать? Или мне остановить свой выбор на одной из женщин? 

Вопрос Эзопа не застал врасплох:
- Послушай, хозяин, что я скажу, но прими решение сам. У одного человека были две любовницы, одна совсем молодая, другая – женщина, старше его. Та, что молодая, не хотела видеть своего любовника стариком, и каждый раз, когда он приходил, вырывала у него на голове седые волосы. А пожилая любовница испытывала неловкость от того, что она старше его, и также выдергивала у него волосы, только черные. В конце концов, человек остался лысым… 
 
Однажды случилось так, что Ксанф занемог, лежал в испарине и стонал. Приходил лекарь, назначал питье, но ничего не помогало. Измученный болезнью Ксанф, обратился к богам, обещая богатые дары и щедрое жертвоприношение в сто быков -  гекатомбу.  Жена Ксанфа услышала его обеты, возмутилась: 
- Мой муж, зачем ты столько обещаешь? Это же стоит много денег! Как ты выполнишь свою клятву?

Но Эзоп успокоил хозяйку:
- Не тревожься, хозяйка, неужели ты думаешь, что муж твой не знает, что боги не будут требовать с него обещанное?

Говорили, Ксанф выздоровел. Но то, что он «сгоряча» пообещал Зевсу гекатомбу, видимо, беспокоило его. И тогда он распорядился, чтобы повар вылепил сто маленьких быков из сала, которые Ксанф сжег на жертвеннике. Позже Ксанф спросил у Эзопа:
- Скажи, не будет ли Зевс гневаться на меня?

Раб успокоил:
- Если бы ты выполнил свое обещание, как положено, остался бы нищим, и тогда уж непременно обвинил бы бога. Но ты не одинок в своем решении. Один скряга тоже давал такой обет и жертвовал  богам за свое выздоровление фигурки из сала. А боги воздали ему должное: навеяли на него сон, а во сне указали место на берегу моря, где он может найти для себя клад в тысячу драхм* (греч. весовая и денежная единица различного достоинства. Масса одной афинской серебряной драхмы составляла 4,36 гр. Во времена Солона бык стоил 5 драхм).  Человек во сне так радовался, что проснулся и побежал на указанное богами место. А в это время и к этому месту пристали пираты, которые захватили его, увезли и продали в рабство… за тысячу драхм. Так человек нашел «свои» тысячу драхм…

Был случай, когда Ксанф послал Эзопа в баню, чтобы он узнал, много ли людей пришло помыться. Раб вернулся и сказал:
- Хозяин, людей я в бане не увидел, кроме одного человека. 

Обрадовался Ксанф, скоро собрался и направился в баню. Каково же было его удивление, когда обнаружил, что кроме него здесь оказалось ещё много желающих помыться. Пришлось хозяину Эзопа мыться в тесноте, ему не достался массажист, и в завершении всех бед, у него из раздевалки выкрали его любимые сандалии. Вернулся Ксанф из бани сильно огорченный, накричал на Эзопа — обманул, мол! А тот не оправдывался, но сказал:
- Хозяин, когда я подходил к бане, увидел на дороге камень, о который спотыкались все, кто проходил. Каждый ругался и шел дальше своим путем, но никто не догадался убрать тот камень с дороги. Я сам долго наблюдал за этим, могу подтвердить. А один человек, увидев, как люди спотыкаются, подошёл и убрал камень в сторону. Вот я и решил, что среди стольких людей один человек здесь только и оказался!

Таким образом, за шутливыми аллегориями и скрытыми издевками Эзопу в доме у Ксанфа многое сходило с рук.
Иногда Ксанф поздно возвращался домой, часто с раздражением говорил жене, как сильно он устал. Эзоп, невзначай, говорил:
- Волы тянули телегу, а ось скрипела; обернулись волы и сказали: «Мы везем всю тяжелую поклажу, а ты стонешь?

                                                    ***
Вскоре каждый житель Самоса знал, что у Ксанфа есть чудаковатый раб, слушать которого невероятно интересно. Многие подозревали, что, благодаря ему хозяин нередко одерживает верх в философских диспутах. 
Однажды Эзоп по поручению хозяйки отправился на рынок. Стражнику на воротах он показался подозрительным; спросил, куда направляется. Услышал ответ: 
- Не знаю. 
- Как это так, не знаешь! — удивился стражник и тотчас отправил Эзопа в тюрьму, — для выяснения личности. Когда стражник запирал дверь в камере, Эзоп сказал: 
- Ну, вот, видишь, я был прав, когда говорил тебе, что не знаю, куда иду — ведь, я не знал, что окажусь в тюрьме, по твоей милости!

Стражнику показались его слова занятными, он рассмеялся:
- Ты, наверно, тот самый раб Ксанфа! - и отпустил.

Но Эзоп не ограничивался только делами своего хозяина. Он охотно помогал каждому, кто обращался к нему за советом и разъяснением какого-нибудь дела. Ещё он умел толковать знамения богов и сновидения, чем предотвратил немало бед. А однажды Эзоп взялся защищать невиновного человека, богатого жителя Самоса, на которого донесли бедные родственники. Они пожелали разделить его большое имущество после неминуемого смертного приговора. Эзоп убедил судей такими словами:
- Знайте, мужи самосские, что этот человек виноват только в том, что он богат, а его родственники - нет. И на этом основании вы не должны причинить ему вреда. Когда лиса наберется кровососущих клещёй, она не старается избавиться от них, как многие думают. Она не делает этого, поскольку знает, что на место старых кровопивцев обязательно появятся новые, еще злее и голоднее. А старые клещи ей не так досаждают – они сытые.  Если вы вынесете смертный приговор этому человеку, его имущество достанется бедным родственникам. Но сюда немедленно явятся бедные родственники других богачей, и вы будете вынуждены казнить других безвинных людей ради того, чтобы их родственники расхищали их имущество. А потом им всем покажется этого мало, и они доберутся до общественного достояния, и тогда уж, точно, разорят вас всех! 

Присяжные оправдали обвиняемого, а тех, кто клеветал, наказали по закону – большими штрафами. На прощанье Эзоп сказал богачу:
- Старайся стать разумным, а не богатым: богатства можно лишиться, разумность всегда с тобой.
                                            
На городской площади, агоре, куда забредал Эзоп по дороге в торговые ряды, нередко происходили обывательские споры и даже ссоры самосцев между собой. Он умел давать такие советы, что ссоры прекращались сами собой, а спорящие приходили к разумному решению. Иногда Эзоп участвовал в серьезных диспутах ученых мужей самосских, в которых приходилось считаться с его мнением. Но такие случаи были редки, ибо многое зависело от настроения Ксанфа – берет он с собой своего раба или нет. Часто Эзопа оскорбляли «скотиной, пригодной для пахоты» за его «язык», напоминая, что он низкий раб и варвар. А однажды он так ответил обидчикам:
- Меня вы можете назвать хоть навозным жуком, а себя - гордыми орлами. Но не должно презирать даже жука, ибо он не настолько бессилен, чтобы не ответить  на оскорбление.
- О, люди! Этот раб насмешил нас – навозный жук грозится орлу!
- Орлица стала сооружать гнездо там, где облюбовал для своего жилища жук. Жук возмутился, попросил орлицу найти другое место, но царственная птица даже не обратила внимания на него, ничтожное существо. Соорудила гнездо и снесла яйцо. Жук обиды не забыл, выбрал момент, когда орлица отсутствовала, пробрался в гнездо и с усилием, но выкатил яйцо. Разбилось яйцо об землю. Догадалась орлица, кто виновник, погоревала и устроила новое гнездо. Здесь же на дереве, но повыше. Жук проследил за орлицей и опять выкатил вновь снесенное яйцо из гнезда. Она выстроила очередное гнездо, отложила новое яйцо, а жук и его разбил. И так он, неустанно следивший за орлицей, поднимался даже на самую вершину скалы, чтобы причинить ей горе. Наконец, орлица, не найдя покоя, обратилась к Зевсу, чтобы он дал её потомству спокойное прибежище. Зевс подумал и позволил орлице положить яйцо ему на груди, за хитон. А жук скатал навозный шарик, взлетел повыше и… сбросил шарик Зевсу за одеяние! От неожиданности бог вскочил, стал отряхиваться - орлиное яйцо-то и вывалилось; упало и разбилось. 
Поняла орлица, что не следует обижать даже самых маленьких и, на вид, слабых. С тех пор орлицы не строят своих гнезд и не несут яйца в ту пору, когда выводятся навозные жуки.
                                                      ***
О великой мудрости Эзопа, жителя Самоса, вскоре узнала вся Греция. Теперь на остров отовсюду приезжали эллины только для того, чтобы его увидеть или услышать. Самосцы устыдились, что их знаменитость заключена в оковы позорного рабства, и решили сообща выкупить у Ксанфа свободу для него - «за особые заслуги перед городом». Но, понятно, Ксанф долго не желал отпускать раба на свободу, пока сограждане не настояли на своем требовании. Уговорили Ксанфа! И самосцы услышали ещё одну мудрость Эзопа:                                    
«Ту глину, из которой Прометей вылепил человека, он замешал не на воде, а на слезах; поэтому не следует воздействовать на человека силой — это бесполезно. Если нужно, то лучше укрощать его и смягчать, успокаивать и урезонивать по мере возможности. И к такому обращению он отзывчив и чуток».
                                                        
Получив свободу, Эзоп, наконец, в полной мере познал славу народного мудреца, как и предрекала ему в юности богиня Афина. Его язвительные экспромты, философские притчи и злободневные побасенки вслед за самосцами вскоре повторяли во всех греческих городах – «бедняки смеялись над богачами, умные над дураками, добро торжествовало над жадностью и злом». Оттого многие считали Эзопа эллином.
Обязанности свободного человека, хотя и не гражданина Самоса, заставили Эзопа включиться в общественную деятельность и даже заняться политикой. Неожиданно жители острова узнали, что царь Лидии Крез готовит большой флот с намерением захватить и подчинить Самос. Самосцы всполошились, запаниковали, кто-то предлагал сдаваться заранее самому богатому и могущественному правителю. Лидийская армия и флот на тот момент считались сильнейшими в этом регионе. Эзоп уговаривал жителей Самоса не пугаться слухов, как поступила Лиса в его притче: 
... Лисица никогда в жизни не видела Льва, но всегда боялась, услышав его могучий рык. От других зверей она знала, какой он большой и сильный. Одним словом, царь! В какой-то день она случайно увидела Льва, издали, перепугалась - еле осталась жива; кинулась наутек и три дня продрожала от страха в своей норе. В другой раз увидела Льва, ближе, опять перепугалась, но уже не так сильно, как впервые. А в третий раз, когда встретила его, осмелела, да так, что подошла совсем близко, поздоровалась и заговорила. И ничего с ней не случилось – Лев в тот момент уже пообедал... 
«Как видите, и к страшному виду можно привыкнуть! – убедил Эзоп и предложил начать переговоры с Крезом. - Надо заставить лидийского царя убедиться в том, что мы его не боимся – часто убеждение бывает действеннее несокрушимой, казалось бы, силы». Жители Самоса согласились и доверили ему, бывшему рабу, свои судьбы: поручили участвовать в переговорах с Крезом. Перед тем, как отплыть,  Эзоп предложил самосцам распространять слух о том, что они срочно закупают боевых коней, в большом количестве и за любые деньги. «Зачем? - спросили удивленные граждане, - У нас никогда не было кавалерии, и мы вообще не приучены воевать на конях!». «Потом поймете», - заверил их Эзоп.
А в Сардах, столице Лидийского царства, благодаря острому уму Эзопа, переговоры с Крезом прошли успешно – стороны подписали мирный договор на выгодных для Самоса условиях. Перед отбытием делегации Самоса Крез спросил Эзопа, зачем островитяне закупают боевых коней? «Царь, - доверительно ответил Эзоп, - скажу тебе, по секрету: самосцы очень обрадовались, когда узнали, что ты готовишь много больших кораблей для похода к острову. У них никогда не было своего флота, а сейчас они придумали, что захватят твои корабли, посадят на них свою конницу и повернут корабли к твоей стране. А здесь уже есть где разгуляться конникам!».
Пораженный умом Эзопа, царь оставлял его погостить. Когда тот сослался на занятость, пригласил посетить Лидию в удобное для него время.
		                                   ***		
У Эзопа была давнишняя мечта — ознакомиться с жизнью греков в других городах, посетить древние эллинские святилища, побывать в Египте и Вавилоне. Что может остановить бывшего раба, обретшего личную свободу? Только отсутствие необходимых для этого средств! Но самосцы не забыли его удачный визит к царю Крезу, собрали нужные деньги на дорогу, просили не забывать их, вернуться. 
Эзоп посетил материковую часть Греции, в Вавилоне и Египте ему оказывали почет мудрецы, жрецы и цари. Вспомнив о приглашении Креза, Эзоп оказался в Сардах. Здесь он долго не гостевал, но известно, что лидийский царь поручил ему в Дельфах деликатное дело — получить оракул Аполлона на предстоящую войну с персидским царем Киром. А в последний день Крез показал гостю свои сокровищницы, набитые золотом, драгоценными каменьями, дорогой одеждой и ценным оружием, на что Эзоп сказал:
      -  Если у тебя много денег, не радуйся, если мало — не горюй!

Когда царь спросил, в каком, на его взгляд, правителе нуждается народ, Эзоп, как всегда, ответил иносказательно:
… Лягушки попросили Зевса дать им царя. Увидев, какие они неразумные, бросил бог в болото деревянный пень. Поначалу лягушки испугались шума, поднятого упавшим пнем, попрятались, кто – куда. В прошествии времени, обнаружив, что пень лежит себе спокойно в болоте, осмелели, повыскакивали на него. Там беззаботно грелись на солнышке, громко квакали, не замечая больше своего царя. Увидев обнаглевших лягушек, Зевс рассердился и прислал им в правители большую змею. А она тут же стала хватать всех, кто попадался, пожирала, себе в удовольствие. Зато на болоте сразу утвердились  покой и порядок… 

                                                   ***
После Сард Эзоп оказался в Дельфах, священном центре Эллады, где от близости к богу трепетали сердца греческих паломников. 
В Дельфах Эзоп, упиваясь славой общепризнанного мудреца и непревзойденного спорщика, немного «забылся». Свобода, недавно обретенная рабом, пьянила его, оттого он вскоре совершил непоправимую ошибку, которая, увы, стоила ему жизни. 
Эзоп был неистощим на остроты, его везде принимали и слушали с восторгом. Он общался с людьми на улицах, со жрецами и паломниками, расспрашивая всех обо всем, что его интересовало. Сам отвечал на вопросы, при этом уверенно убеждал в правоте своих слов. Но бывало, что Эзоп непозволительно зло критиковал богачей и знатных людей, и даже неприкосновенных в таких случаях жрецов, убеждая их распорядиться «неправедно нажитым добром» в пользу бедных. В собственном блеске остроумия и находчивости, побеждая в дискуссиях и философских спорах, он отпускал колкие шуточки в отношении беспечной жизни и нравов дельфийцев. Последней каплей, переполнившую чашу терпения местных жителей и жреческого сословия, стал случай, когда Эзоп неосторожно высказался по поводу древних дельфийских устоев. Он усомнился в священности образа жизни коренных жителей Дельф! Он сказал непозволительно кощунственные слова:
- Многие из вас, дельфийцев, похожи на вязанки хвороста, которые носятся  волнами по морю: если смотреть на них издали, можно подумать, что это что-либо стоящее - лодка или даже корабль. А рассмотреть поближе, увидишь, что это только гнилой хворост, за который и медного обола* (мелкая монета) не дашь!

Эзоп имел в виду, что когда он был на Самосе, то издали восхищался Дельфами. И даже когда появился здесь, на первых порах не изменил возвышенного чувства и уважения к его горожанам и священнослужителям. Считал, что все они происходят из богатых и благородных эллинских корней. А присмотревшись в Дельфах, он убедился, что ошибался, поскольку «ничего хорошего, ни в жителях, ни в самом городе он не видит. Потому что живут они хуже всех людей на свете и ведут себя так, что и предков своих превзошли»… Это был страшный намек на то, что многие дельфийцы по рождению своему могли оказаться потомками рабов всех эллинов! 
Такое обвинение было отчасти правдивым, если хорошо покопаться в истории Дельф: за все время существования здешнего святилища Аполлона греческие города отсылали сюда обязательный «священный десятичный дар». Это была одна десятая часть любой военной добычи, трофеев: «и от каждой сотни быков десяток, и от коз, и от всего остального, будь то деньги, будь то рабы или рабыни»… А это означало, что рабы, издавна попадавшие на священную территорию Дельф, оседали здесь, смешивались с местными жителями и, возможно, заводили потомство. Если так считать, то подтверждались неосторожные слова Эзопа, и кто-то из нынешних дельфийцев действительно могли иметь в предках тех самых рабов, из которых многие были презираемыми  варварами! Что могло быть страшнее кощунственного на первый взгляд обвинения? 
Такие неосторожные слова Эзопа зернами гнева упали на дельфийскую землю. На него уже давно посматривали косо, старались избегать разговоров с ним. А он к тому же окончательно рассорился со всем городом, обозвав дельфийцев  параситами, то есть, тунеядцами, говоря, что они «не сеют и не жнут, а живут, кормясь у храмового жертвенника подношениями паломников»... На этот раз жреческая власть задумалась, как искоренить злонамеренные слухи, не допустить их распространения далее их священного города. И придумали подлость…
                                            ***
  Эзоп собрался с утра следующего дня покинуть Дельфы, чтобы отправиться в сторону Фокиды, домой. Не имея крова над головой, в последнюю ночь он остался на теплых ступенях храма Апполона, как делали многие паломники. Пока он спал, один подлый жрец неприметно подсунул в его дорожную сумку золотую чашу из храмовой сокровищницы. Поутру кинулись искать пропажу и, конечно, обнаружили ее у Эзопа... 
                                           
За кражу священного имущества, принадлежащего Аполлону, преступника, обвиненного в святотатстве, сбрасывали с вершины высокой горы Гиампейи на острые камни. Иного наказания судьи не назначали. Эзоп слышал об этом, но надеялся, что всё произошедшее с ним – недоразумение, которое должно разрешиться само собой, и его отпустят с миром. Но пока готовился суд, Эзопа держали в тюрьме под стражей. 
В один из таких дней в тюрьму пришел его давний знакомый, самосец: он оказался в Дельфах. Его удивлению не было границ:
- Эзоп, я понимаю, ты не крал этой злополучной чаши. Но  объясни мне, как случилось, что тебе не поверили?
- Я в тюрьме уже несколько дней – времени достаточно, чтобы осмыслить всё и догадаться об истинных причинах моего присутствия здесь. Ой, мало меня наказывал мой бывший хозяин Ксанф за невоздержанный язык! 
- Тогда зачем ты, будучи гостем этого священного для эллинов города, надумал оскорблять дельфийцев? Теперь тебя ненавидят и желают скорейшей смерти! Где твоя мудрость, о которой говорят повсюду, и почему она не остановила тебя от неверных шагов?
- Я отвечу тебе словами моей притчи:

… В одном городе жила богатая вдова; с ней жила дочь, на выданье. Но желающих взять её замуж не находилось, так как она, хоть на лицо смазливая, но была чрезвычайно глупа. Мать громко взывала к богам с просьбами, чтобы они «наставили дочку на ум», и дочь слышала её молитвы. Отправились они в деревню, проведать сельскую родню. Мать осталась в гостях поболтать, а дочь пошла прогуляться. В лесочке она увидела молодого пастуха с женщиной, они занимались любовным развлечением. А девушка смотрела на них с недоумением, поскольку не знала ничего такого, потом подошла, спросила пастуха: 
- Что ты делаешь с этой женщиной?

Что мог сказать мужчина, занятый важным делом? Он, улыбаясь, ответил:
- Наставляю ее на ум.
- Так вот, что значит, наставить на ум! - обрадовалась девушка. – А моя мать недавно просила бога наставить на ум меня. Ты сможешь это сделать со мной?
- Мне-то, конечно, не трудно будет исполнить твою просьбу. Но я знаю, что от вас, женщин, никогда не дождешься благодарности, ни за какое благое дело! - хмыкнул пастух.
- Ой, не говори так, добрый человек! Моя мать только и мечтает об этом! Она тебя отблагодарит, не пожалеешь - заплатит, сколько ни потребуешь! Давай, начинай поскорее, а то и мне самой уже хочется, чтобы кто-то наставил меня на ум!

Пастух, недолго думая, сказал женщине, чтобы уходила, а сам занялся с девушкой. Через время она прибежала к матери, обрадованная, кричит с порога: 
- Ну, вот, маменька, случилось то, о чем ты давно мечтала! 
- Что же, доченька, - спросила удивленная мать.
- И меня, наконец, наставили на ум!
- Как это случилось? - спрашивает мать, а когда услышала подробности, огорченно вздохнула:
- Эх, доченька, теперь ты и того ума лишилась, какая малость была у тебя! 
                                                       ***
Настал день суда. На агоре собрались священнослужители, представители гражданской власти, жители окрестных поселений и паломники – любопытствующие, озлобленные граждане Дельф. Им не терпелось поскорее начать судилище, покончить рабом и варваром, осквернившим всеэллинское святилище. 
Первым выслушали сторону обвинения. Это был тот самый жрец, который тайно подложил чашу в котомку Эзопа. Гневные слова слетали с его тонких сухих губ, и он, указывая длинным крючковатым пальцем на обвиняемого, возмущенно кричал:
- Он – святотатец, посмевший украсть любимую золотую чашу Аполлона! Бог вопиет о возмездии!

Следом учинили допрос Эзопу:
- Ты признаешься, в чем тебя обвиняют? 
- Нет, не признаю! Я не мог осквернить себя кражей у Аполлона, так как он и мой бог! Жрец клевещет на меня? 
- Но он дал клятву, что это правда, и мы верим ему!
- Ради своей выгоды многие готовы любые небылицы подтвердить ложной клятвой! Один крестьянин повел на базар свинью, продавать. Хотел получить хорошие деньги – и, ну, её хвалить. Покупатель спросил, хорошо ли она поросится. «Ещё как! – отвечает крестьянин. - К осенним праздникам она приносит свинок, а к весенним – кабанчиков, и причем, по двенадцать штук!». Поразился покупатель, но сказал: «Поклянись, что не обманываешь». «Зевсом клянусь, что слова мои – чистая правда! – ответил крестьянин. - Погоди, она тебе к зиме ещё и козлят родит!».

Судьи не отступались:
- Но истец настаивает, будто ему известно, что Апполон требует предать тебя смерти!
- Все зависит не столько от богов, сколько от людей. Некий коварный человек побился об заклад, что дельфийский оракул в предсказаниях своих говорит не правду, а лишь то, что считает нужным. Он поймал воробья, спрятал его на груди  за пазухой и так вошел в святилище. Стал против оракула и спросил, что у него спрятано – живое или неживое? Человек рассчитывал на то, что, если оракул скажет: «Неживое» - он покажет живого воробья; если ответ будет: «Живое» - успеет неприметно воробья придушить и так показать. Но тут вмешался сам бог, сказал человеку: «Ты же знаешь, что только от тебя зависит, живое оно будет или неживое».

Судьи переглянулись, в заседании возникло замешательство: они осознавали свое неправедное дело, но всем очень хотелось избавиться от Эзопа. Наконец, главный судья нашелся:
- Ты развлекаешь нас отвратительными притчами из-за того, что боишься кары Апполона! 
- Если я оскорбил Аполлона, пусть он сам меня накажет, а не вы! 
- Ты – богохульник и осквернитель святынь! За это бог Аполлон приговаривает тебя к смерти! – возмущено закричал главный судья. На том и порешили остальные судьи.

Понял Эзоп, что страдает не случайно, за несносный язык свой, и смирился. «Я смертный человек, — сказал он, — и от судьбы своей мне не уйти».	 И закончил новой притчей:
… Кошка поймала петуха, но хотела съесть его под благовидным предлогом. Для начала обвинила в том, что он кричит по ночам и не дает людям спать. Петух отвечал, что делает это он им же на пользу: чтобы они не проспали свои работы. Тогда кошка обвинила его в том, что он топчет всех кур подряд, невзирая на близкие родственные связи. «Но и это я делаю на благо своим хозяевам, – упорствовал петух, - стараюсь, чтобы они больше яиц несли!». Тогда кошка раздраженно вскричала: «У тебя на все есть отговорки, но я тебя все равно съем, потому что я так решила!»
- Так что, судьи мои, когда дурной человек замысливает свое злое дело, он все равно поступает по-своему, под любым благовидным предлогом. Но если я вас не убедил в своей невиновности, и вы убьете меня, я стану вашей злой судьбой. Вы ещё пожнете недобрые плоды своего решения. 

Дельфийские судьи не задумались над вещими словами Эзопа, не отказались от намерения казнить невиновного человека - настолько озлобились они на возмутители их священного спокойствия.
                                                              ***
Эзоп стоял на краю высокой скалы. За казнью наблюдали судьи и жрецы. Увидев, что палач приближается, он протянул к нему руки, сказал:
- Подожди, я расскажу свою последнюю притчу:
… Ласточка свила себе гнездо под крышей суда. Однажды, когда она улетела, в гнездо пробралась змея и съела ее птенцов. Вернулась ласточка – детей нет! Стала горько плакать. Другие ласточки её утешают, а она отвечает им: «Не столько о детях я плачу, сколько о том, что стала жертвой насилия в таком месте, где другие жертвы насилия находят помощь»…
Сказал так Эзоп и шагнул со скалы… в Вечность.
                                                ***
О неправедном суде в Дельфах совсем скоро узнала вся Греция, Вавилон, Египет  -везде, где знали и помнили мудреца Эзопа. И, конечно же, о нем скорбели жители Самоса. 
Олимпийские боги наказали дельфийцев за их неправедный суд:  «наслали на них ужасную чуму...  А память о мудром рабе Эзопе сохранилась в веках.

ТЮРЬМА ДЛЯ ГЕРОЯ
	В истории Афин Мильтиад Младший известен как победитель персов при Марафоне, что случилось в 490 году до н.э. Казалось бы, этого достаточно, чтобы эллины славили его имя в веках… Но, увы, через год после беспримерного триумфа афиняне совершили суд над ним по обвинению «в обмане народа и злоупотреблению его доверием»… 
                                                                  ***
	Одним из его знатных предков был легендарный Филид, которого Гомер в «Илиаде» назвал «вождём воинств крепкодушных эпеян». Афины обязаны ему могуществом, а народ афинский - процветанием. Отец Мильтиада, именем тоже Мильтиад, во главе афинских переселенцев основал колонию Херсонес Фракийский* (*др.греч. название Галлипольского п-ва возле Геллеспонта, пролива Дарданеллы), откуда в Афины с тех пор стали приходить корабли, груженные зерном и рыбой. После смерти Мильтиада Старшего управлять Херсонесом его граждане избрали старшего сына Стесагора. Но вскоре он погиб в вооруженной стычке с недружественным племенем, и херсонесцы призвали «на власть» Мильтиада, его младшего брата. 
Уезжать из Афин, всегреческого центра культуры, моды и развлечений, молодому человеку явно не хотелось, но честь семьи и гражданский долг взяли своё. Правда, на новом месте Мильтиад прижился, обрёл новых друзей и, главное, вошёл во вкус власти. Надумав жениться, он перебрал достоинства многих невест, в Афинах и Херсонесе, но решил, что дочь влиятельного царя фракийцев Олора, Гегесицила, будет его достойна.   От этого брака у Мильтиада родился сын Кимон, будущий афинский военачальник и политик. 
Мирная жизнь для Херсонеса закончилась  в 514 году до н.э., когда персидский царь Дарий I привёл сюда семисоттысячную армию. Во-первых, эти места показались персам привлекательными для будущих походов на Грецию; во-вторых, Дарий шёл покорять дерзких скифов. Город покорился непреодолимой силе без сопротивления и даже выразил лояльность Дарию, и Мильтиаду с херсонесцами пришлось принять его предложение о совместном походе на Скифию. Но Мильтиад, как, впрочем, многие греки в подобной ситуации, сделал лишь вид, что покорился, и сразу начал строить собственные планы, чтобы не показаться предателем греков. Когда персы навели через Дунай понтонный мост и прошли в степи, где обитали скифы, он послал тайных гонцов к тирану Милета Гистиею с предложением сжечь переправу. Он сообщал, что среди персов возникнет паника, и тогда уж скифы в союзе с азиатскими греками смогут их разгромить. Но Гистией отказался, посчитав, что отчаявшиеся персидские воины будут вынуждены оставаться здесь надолго, не давая покоя местным жителям. Вместо ответа он обеспечил надежную охрану переправы, за что получил от Дария город Миркин во Фракии, в качестве вознаграждения. 
Дарий так и не смог покорить Скифию, поскольку скифские племена оказались неуловимыми: они даже не удосужились дать ему генеральное сражение. Сильно раздосадованный, он ушел из скифских степей, но оставил во Фракии своего лучшего полководца Мегабаза. Мильтиад оказался между двух огней: с одной стороны, он боялся мести скифов за пособничество персам, с другой стороны, его тайные переговоры с Гестиеем стали известны персидскому царю. Пришлось Мильтиаду срочно покидать Херсонес. 
Вскоре персы оставили Фракию и Боспор, опасность для Мильтиада прошла, и он вернулся в Херсонес, чтобы стать единоличным правителем. Когда слухи о том пришли в Афины, такой шаг его не приветствовали, ибо это было вразрез с демократическими канонами: афиняне, ругая Мильтиада, называли его тираном. Чтобы сгладить неприятную для него ситуацию, он возглавил военный отряд из херсонесцев, отвоевав у персов остров в северной части Эгейского моря - Лемнос. Затем передал его в качестве дара под покровительство Афин. Затем последовал захват и разграбления персами Милета (494 г. до н.э.), после чего Мильтиад забеспокоился за свою жизнь: он загрузил пять собственных кораблей ценным имуществом и ящиками с деньгами, распрощался с Херсонесом и так прибыл в Афины, зная, что в Аттике древний род Филидов имел обширные владения. 
Афиняне приняли его с любовью, которую он периодически подогревал раздачей подарков и устройством многолюдных пиров, а подаренный Лемнос сделал его национальным героем. На первом же собрании афиняне обсуждали вопрос о присвоении  Мильтиаду звания «почётный гражданин», хотя некоторые из них были против - тиран всё-таки! 
Граждане чествовали Мильтиада не слишком долго. Нашлись недоброжелатели, которые говорили, что ему, херсонесскому тирану, вскоре понадобится такая же власть в Афинах – и тогда афиняне быстро забудут о своей демократии! Мильтиада вызвали на суд гелиастов, где он держал ответ за все годы своего правления в Херсонесе. И не всё понравилось в его действиях гелиастам. Пришлось ему оправдываться, что власть он принял только по настоянию самих херсонесцев, зато все годы «там» он только и думал об афинянах и Афинах. И персам он не служил, а вредил - припомнил, что подговаривал милетянина Гестиея сжечь персидскую переправу через Дунай. Гелиасты поверили Мильтиаду, не стали наказывать, а позже афинский народ избрал его одним из десяти своих военных стратегов. Время пришло тревожное – персидская армия пришла на землю греческую…
Мощный персидский флот доставил основные силы к Марафону, небольшому поселению на северо-востоке аттического побережья: отсюда день пути до Афин. Поскольку у Мильтиада имелся опыт общения с персами, ему доверили командование афинским ополчением в десять тысяч пехотинцев-гоплитов – больше просто не было! Ещё четыреста гоплитов пришли из Платей в Беотии, как союзный отряд. Спарта ещё обещала выставить две тысячи воинов; но в эти дни спартанцы проводили религиозные торжества: закон запрещал воевать в период убывания луны, а она еще не была полной. Так что, не до войны с персами! 
Войско персов насчитывало до девятнадцати тысяч пехотинцев, да тысяча элитных всадников, из царского окружения – арифметика не в пользу греков. Им надо было рассчитывать только на собственную отвагу, умение стратегов да помощь богов или удачу. Перед выходом из Афин у стратегов были сомнения: сражаться ли с персами собственными силами или ожидать помощь, пока не настанет перевес в численности или хотя бы равенство. Кто-то из стратегов предлагал оставить Афины, затем нападать, истощая врага бесконечными стычками и, в конце концов, изгнать с земли греческой. Мильтиад голосовал за немедленное сражение, невзирая на численное преимущество врага. Когда первый стратег, полемарх Каллимах, покоренный решительностью Мильтиада, принял его предложение, все остальные военачальники добровольно передали Мильтиаду главное командование, как требовал древний закон. 

                                                 ***
Мильтиада не испугало открытое пространство, долина Марафона, избранная персами для сражения с греками: решил, что разумнее будет использовать свободный рельеф неожиданным для персов маневром. Он предугадал, что персы, понадеявшись на большое преимущество в численности, потеряют осторожность. Поэтому ставку сделал на стремительность в нападении с самого начала, и так победить …
Перед выступлением жрецы греков совершили жертвоприношение, оказавшееся  благоприятным. Мильтиад приказал пехоте выстроиться в линию, равную ширине персидского фронта. Поэтому греческая фаланга оказалась слабее по центру, где имелось всего несколько рядов, зато по краям было не менее восьми рядов тяжелой пехоты. Он знал, что персы сильны стрельбой из луков, поэтому велел воинам быстро  проскочить «убийственное» пространство, чтобы сходу начать рукопашную схватку, чего всегда боялись персы. Греческие военачальники находились вместе с воинами, поддерживая боевой дух, готовые вести их за собой. 
Греки двинулись первыми, сохраняя боевой порядок, а когда их настигли первые персидские стрелы, немедленно устремились в атаку. Оттого потери у них оказались минимальные, а персы оказались не готовы к такому маневру: они считали безумием идти против их большой силы, - тем более, на лицах греческих воинов не было заметно растерянности... Началась жестокая рукопашная схватка, когда каждый воин предоставлен сам себе, сражаясь лицом к лицу с избранным противником: убив одного, оставшийся в живых находил себе другого противника, не менее достойного первого. 
Персы, не ожидавшие навязанного Мильтиадом начала сражения, дрогнули; их командиры пытались сохранить боевые порядки, но вскоре ряды персов расстроились. Они повернулись спиной к грекам и побежали в направлении своих кораблей, стоявших в ближайшем заливе на приколе. 
Корабли охраняли лучники без каких-либо доспехов или щитов, вооруженные лишь короткими мечами. Они не могли оказать никакого сопротивления нападавшим, тем более, что их смяли свои же воины. Кто из персов успел взобраться на корабли в надежде отбиться от наседавших греческих воинов, в спешке рубили удерживающие канаты. Но греки удерживали канаты, не давая уйти врагу, и враги рубили руки им вместе с канатами… Только в море персидских воинов ожидало спасение, ибо флот греков находился в этот момент в Пирее* (*Пирей - морской порт Афин для торговых и военных кораблей), охраняя Афины. 
Во время обширного преследования персов у греков не все удалось. Пришлось преодолевать местность, поросшую колючим кустарником – поэтому ряды их расстроились. Персидские лучники немедленно воспользовались удобными обстоятельствами, стали прицельно обстреливать наступающих, чьи потери оказались ощутимыми. К лучникам присоединились сакские воины, вооруженные боевыми топорами – грозным оружием. Персы и саки, ободренные успехом, перехватили инициативу, пошли в наступление и прорвали афинский центр, уничтожив много воинов. 
Ещё миг – и чаша весов потяжелеет в пользу персов! Мильтиад вовремя заметил опасность, прекратил преследование бегущих персов на флангах и обернул все силы против наступающего в центре противника, зайдя в тыл. Персы, боясь окружения, повернули назад, устремившись к спасительному берегу. Здесь произошла последняя отчаянная схватка греков с персами. Как пишет Геродот: «Два крыла сомкнулись, и афиняне одержали победу»... 
В итоге греки пленили много персидских воинов, захватили семь персидских кораблей с огромными ценностями в трюмах. Среди добычи оказалось большое количество цепей, которыми персы намеревались заковать поверженных афинян, как рабов. Если верить Геродоту, «греки потеряли сто девяносто человек, а персы шесть тысяч четыреста - почти треть армии»... В сражении погиб старейший стратег Каллимах и ещё два афинских полководца. Остатки персидского войска бежали на уцелевших кораблях в Персию, а Греция на ближайшие десять лет была избавлена от угрозы нового вторжения.
По легенде, воин Филиппид вызвался передать сообщение о победе в Афины, где с замиранием сердца ждали любого известия! От Марафона до Афин – более двухсот стадий* (*1 ст = ок.200 м), Филиппид преодолел это расстояние за день, чтобы в Акрополе выкрикнуть радостное сообщение: «Мы победили!», потом упасть замертво… Ведь до этого он сражался у Марафона, а ещё перед тем - пробежал в Спарту и обратно за два дня почти двести двадцать пять километров (!), чтобы выяснить намерение спартанцев. Уже на следующий год благодарные афиняне устроили в честь Филиппида состязания в беге сильнейших атлетов, установив новую «марафонскую» дистанцию. 
                                                    ***
И все же большая часть персидских кораблей с боеспособными воинами удалилась на безопасное расстояние от берега. Теперь персы могли угрожать Афинам, которые остались без защитников. Мильтиад не разрешил своим воинам праздновать победу, а спешно собрал таких, кто не получил увечье; несмотря на безумную усталость, греки скорым маршем направились в сторону Афин. Шли вдоль берега, наблюдая персидские корабли, не давая им высадить своих воинов, угрожали криками и размахивая оружием. Персы долго маневрировали, пытаясь осуществить задуманное, но не стали рисковать и приказали кормчим поворачивать носы кораблей домой, в Азию.
Военных историков до сих пор интересует вопрос: «Почему при всех неблагоприятных для себя обстоятельствах греки победили персов при Марафоне?» Решающими факторами оказались в первую очередь отличия между афинскими гоплитами, закаленными в подобных сражениях, и персидскими пехотинцами, которых не готовили к слаженным ударным действиям. Если верить Геродоту, эллины были убеждены в том, что их предками были боги, а это уже означало бесстрашие и бессмертие. Афиняне не сомневались в том, кто помог им одержать победу, в частности Пан, который «явился Филиппиду во время его пути в Спарту». Бог обещал внушить свой безумный «панический» страх персам, обещал поддержать своих греков в сражении. Известно, что после победы при Марафоне афиняне воздвигли Пану святилище вблизи Акрополя, учредив ежегодные праздники в его честь. 
Но, безусловно, исход битвы во многом определила воля греков к победе, порожденная сочетанием политической и военной культуры. 
Через три дня после сражения к Марафону подошли две тысячи спартанцев, как было обещано. Увидев поле и осознав, что Афины обошлись без Спарты, они с того дня стали тревожиться, понимая, что на поле Марафона проросла не только зелень сельдерея* (*с греч. «марафон» - сельдерей), но безусловно, и мощь Афин. 
При всем раскладе, афиняне чествовали Мильтиада, славили его полководческое искусство. А он отчитывался в Народном собрании за доверие, которое оказали ему афиняне. Он настоял, чтобы отметили бесстрашие платейцев. С ним согласились, и платейцам была отдана часть из богатой добычи, захваченной у персов; с этих пор платейцы считались «родными афинскому народу»: по праздникам в Афинах молились одинаково - за афинян и платейцев.
Мильтиаду, как самому знаменитому полководцу, досталась величайшая народная слава – он получил второе имя «Победителя персов». «За особые заслуги перед афинскими гражданами» Собрание постановило изобразить его фигуру на переднем плане огромной живописной картины Полигнота* (Полигнот - греч. живописец с о. Фасос, за свои заслуги, великолепными стенными росписями, получил почетное афинское гражданство. Считалось, что все созданное до Полигнота, несовершенно!) под названием «Марафонское сражение» - небывалый для афинской демократии случай, так как прежде художникам дозволялось рисовать богов и героев! Картину выставили в Стоя Пойкиле («Пестрая Колоннада»), где она вызывала восхищение граждан - как мастерством художника, так и персонажами. На Марафонском Поле рядом с общим памятником павшим героям знаменитому полководцу Мильтиаду поставили отдельную статую, в бронзе. Другую статую установили в Пританее* (Пританей – «общинный дом», место пребывания пританов, исполняющих гос. обязанности. В Пританее хранились гос. печать, ключ от гос. казны и архива, здесь пританы поддерживали в очаге священный общественный огонь) рядом со статуями героев Гармодия и Аристогитона* (*Гармодий и Аристогитон – тираноубийцы, осуществили заговор против Писистратидов Гиппарха и Гиппия в 514 г. до н.э. Гиппию удалось избежать опасности. Гармодий был изрублен на месте, а Аристогитон был пойман позже, подвергнут пыткам и казнен. Афиняне считали этих тираноубийц борцами за свободу и демократию, уважительно относились к их памяти даже через несколько поколений). В Дельфах, в этом священном для греков религиозном центре, выставили ещё одну статую Мильтиада, из бронзы, захваченной у персов при Марафоне.
                                                       ***
Мильтиаду казалось, что восхищение сограждан будет бесконечным, а слава полководца-победителя будет сопровождать его до конца жизни. Но судьба распорядилась иначе. 
Для Афин настала время сравнительного спокойствия, если не стабильности. Но Мильтиад не умел и не хотел жить в мирную пору, его собственная слава влекла в новые приключения. Он теперь жаждал всегреческой известности! Получив практически неограниченную власть командующего сухопутным войском, он потребовал, чтобы под его командование передали ещё военный флот. Объяснил тем, что хочет использовать объединённые силы против персов и тех греческих городов в Малой Азии, кто поддерживал их в войне против Афин. Для афинян это было трудное решение, так как никогда «в одни  руки» не отдавали армию и флот. Но Мильтиад легкомысленно заверил, что он ради могущества Афин и богатства сограждан готов пожертвовать своей жизнью.  
Весной 489 года до н.э. семьдесят хорошо оснащенных боевых кораблей вышли из порта Пирей в направлении Кикладских островов, а там достигли острова Парос, населенного ионийскими греками. Во время последней войны паросцы, находясь под управлением персидского царя, были вынуждены «содействовать» Персии. Мильтиад приказал разграбить окрестности города, затем потребовал сто талантов* (1 тал. = 26,2 кг серебра) – на «военные издержки», и подчинения Афинам. Но паросцы чувствовали себя уверенно за прочными стенами города, потому отказались исполнять требования Мильтиада и стали готовиться к осаде. Даже успели за короткое время нарастить вдвое городские стены.
Мильтиад, не ожидавший неуважения к нему, герою Марафона, приказал войску готовиться к осаде, ибо гордыня не позволяла ему отступиться. Время пошло, но не на пользу афинскому войску… 
Продовольствие, прихваченное афинянами для «скорой» войны, иссякало, а запастись новым на Паросе не представлялось возможным. Голод назревал не в осажденном Паросе, а среди воинов Мильтиада. Вызревало недовольство его командованием, как в собственном войске, так и в Афинах, куда уже стали просачиваться плохие новости. Сам полководец совершал богатые жертвоприношения, возносил молитвы к богам, добиваясь благоприятных знамений богов, но - безрезультатно! Он обратился к жрице, чтобы она посодействовала ему, и получил ответ, что Парос он сможет взять, если этой ночью лично похитит из местного храма Деметры её изображение. Он пошел, как было велено, один, перелез через довольно высокое ограждение священной рощи храма, неловко спрыгнул на землю и повредил ногу. Боль была ужасная, Мильтиад отказался от задуманного; кое-как вернулся в лагерь, понимая, что боги отступились от него…
Войско, уже почти открыто недовольное упорством Мильтиада, осаждало Парос, где, по сведениям, уже чувствовались голод и недостаток воды. Горожане готовились к капитуляции, лишь обдумывали почетные для себя условия. И тут случилось непредвиденное - в ближайшем лесу произошел случайный пожар. К небу поднялся дым, а Мильтиад принял его за условные сигналы, поданные персидским флотом, который действительно паросцы ожидали себе в помощь. Не желавший осложнений, Мильтиад приказал войску прекратить осаду города, которая продолжалась, всего-то, двадцать шесть дней! Он так спешил убраться прочь, что приказал не разбирать, а сжечь свои уникальные осадные машины – чтобы не достались врагу. И так вернулся в Афины, без добычи и славы…
О, лучше бы Мильтиад не возвращался в Афины! Он жестоко обманул большие ожидания сограждан, за что немедленно впал в совершеннейшую немилость. Ему не простили его нерешительность при осаде Пароса, а некоторые посчитали, что паросцы просто подкупили его. Политические враги, коих оказалось у Мильтиада немало, нашли удобный повод для наступления на героя: обвинили в обмане народа и злоупотреблении доверием. По суровым законам Солона, ему грозила смертная казнь.
На Мильтиада последовал донос. Завели «дело», начался судебный процесс. Сам он ходить не мог, так как сильно страдал от болей в поврежденной ноге. На суд его принесли на носилках – жалкого и убогого, убитого народным унижением. А на суде афиняне припомнили ему и тиранию в Херсонесе, и паросскую неудачу, и узурпацию военной власти в своих руках. Не помогло ему, ни героическое «марафонское» прошлое, ни «подарок» Афинам в виде Лемноса! Гнев народа был настолько велик, что почти все шестьсот присяжных затребовали его смерти! Председателю суда, здравого ума человеку, еле-еле удалось уговорить их изменить своё отношение к подсудимому. Но приговор всё равно оказался жестоким: Мильтиад обязывался выплатить все издержки своего неудачного похода на Парос, оцененные в размере пятидесяти талантов. Чтобы его исполнить, незадачливый полководец продал почти всё своё домашнее имущество и ценности жены. Но поскольку и этих средств не хватило, Мильтиада заключили в долговую тюрьму, где он умер – униженный, потерянный и в совершенно жалком состоянии... 

СЫН ЗА ОТЦА - В ОТВЕТЕ. 
Афиняне не простили Мильтиада даже после его смерти. По закону, сын Мильтиада - Кимон оказался наследником не только разоренного семейного имущества, но и огромного отцовского долга. Сыну пришлось выплачивать недостающую сумму из имущества, что оставалось у него, как у члена семьи. Оказалось, что и этого не хватило на уплату долга! И Кимон  попал в долговую тюрьму, сидел в ней, пока родственники не собрали  необходимую сумму. Зато с того времени Кимон завоевал доверие сограждан и выдвинулся в число первых граждан. 
Поскольку он с детства постоянно находился при отце, бывал среди солдат, хорошо разбирался в военном деле, освоил законы и был красноречив, ему доверили командовать войском, с которым он изгнал персов с фракийского берега реки Стримон. А когда началась война с фракийцами, разгромил их войско и на отобранных землях основал город Амфиполь, открыв Афинам путь к золотоносным рудникам. Переселил в Амфиполь десять тысяч афинян, чем окончательно закрепил свой успех.
В другой раз в битве при Микале (469 г. до н.э.), в Ионии, он разгромил кипро-финикийский флот числом в двести кораблей, высадил войско на сушу, где имел успех в сражении с персами. В результате привел многие острова к повиновению Афинам. Только Скирос, населенный долопами, оказал неповиновение, но Кимон покорил и его, опустошил, а затем выселил всё население, разделив землю между афинскими колонистами. Перед его войском не устоял богатый остров Фасос, усмирился гордыней. Победы принесли Кимону богатую добычу, которую он распорядился передать на восстановление разрушенного персами Акрополя, на украшение его храмов. На собрании сограждан Кимон провёл закон, по которому союзники Афин, не поставлявшие никаких кораблей, должны были платить деньги, иначе, форос, вследствие чего могущество Афин значительно возросло. 
Казалось, почивай теперь, Кимон, на лаврах! Но его успехи на военном поприще и богатая добыча, переданная им лично в общественный фонд, вызвали у граждан подозрения, в чем обвиняли в недавнем прошлом его отца, Мильтиада. Было решено провести всенародный опрос – остракизм, - в результате которого можно было выяснить, кто из афинских политиков в настоящее время пользуется большой популярностью. А Кимона в Афинах хорошо знали, любили и почитали - было за что! Помимо высоких боевых заслуг, он бывал безгранично щедр, никогда не ставил сторожей для охраны урожая в собственных садах и полях, предполагая, что кому-то может это понадобиться. Слуги вечно таскали за ним сундучок с деньгами, потому что у него завелась привычка подавать каждому, кто у него просил. Встречая плохо одетого человека, он мог отдать свой плащ, и обеды у него дома готовили из расчета на незваных гостей, а то он сам приведет с площади кого-либо, из бедных. Всякий желающий мог рассчитывать на его поручительство, содействие и заем денег, без отдачи. Бедняков, которых было не на что хоронить, погребал за свой счет. Вот какой замечательный был Кимон для афинян! 
Вот сограждане и показали ему своё «уважение» - более шести тысяч человек начертали на керамических черепках его славное имя! В результате Кимона отправили в изгнание на десять лет. 
Но прошло лишь пять лет, как он в 458 году до н.э. опять понадобился афинянам: угрожала Спарта. Сограждане «простили» Кимона, поручив наладить мирные переговоры со Спартой или, если не получится, возглавить ополчение в войне против них. Кимон отправился к спартанцам, где сумел убедить их подписать мирный договор с Афинами сроком на пять лет. После этого, чтобы еще больше «привязать» Спарту к интересам Афин, уговорил выступить совместно против персов, поскольку они захватили греческий Кипр и угрожали малоазиатским городам греков. Кимона назначили командующим объединенным флотом из двухсот кораблей, с которыми он отправился на Кипр и там с успехом громил персидские корабли. 
В 449 году во время осады кипрского города Китион  Кимон сильно занемог – он был уже стар, - но приказал не говорить войску о своей близкой кончине, пока не свершится победа. Так всё и случилось: афинский флот «под командованием» славного полководца Кимона храбро сражался до тех пор, пока персидский царь Артаксеркс, осознав собственные потери на суше и на море, не прислал в Афины делегацию. Он просил заключить «вечный» мир между Персией и Грецией, обещая «не приходить с войной на греческую землю и дать всем греческим городам в Малой Азии независимость». 

НАКАЗАННЫЙ ГЕНИЙ. 
Историк Фукидид говорил о Фемистокле (524-429 гг. до н.э.), будто он обладал исключительной способностью предвидеть события даже отдаленного будущего: «за что бы он ни брался, у него всегда находились нужные слова, чтобы объяснить свои действия и убедить всех в своей правоте. Это был человек, которому его гений и быстрота мысли сразу подсказывали наилучший образ действий»... 
Во всей Греции афинянина Фемистокла почитали великим полководцем, который спас Афины и нацию от персидского нашествия, а сограждане были премного благодарны ему за своё возвышение перед другими городами. Но те же афиняне сочли возможным судить Фемистокла, как государственного преступника, осудили на смерть его… 
                                                            ***
Род Фемистокла не был столь знаменит, чтобы кто из сверстников изначально завидовал бы ему. Отец Неокл знатностью не удался, к тому же взял в жены Евтерпу, урожденную в Карии, малоазийской области, заселенной греческими колонистами. Такая «полукровка» оставляет собственным детям плохое наследство - отвратительное клеймо неприятия общества и ущемление в гражданских правах. 
Фемистокл с детства познал презрение сверстников из «породистых» афинских семей, что не могло его не злить. Поэтому старался выделяться чем угодно - хотя бы дерзостью и необузданностью в драках. Зато природа наделила его умом и сметливостью, что часто выручала его по жизни. В юности Фемистокл посещал Киносарг - гимнасий на одноименном холме за городом, где богатые афиняне построили для таких, как он, «незаконнорожденных» детей и юношей комплекс помещений для атлетических занятий. Здесь под надзором опытных воспитателей и тренеров они занимались физическими упражнениями и атлетикой, готовились стать воинами, защитниками отечества. Поскольку этот гимнасий, в отличие от других, носил имя Геракла, ибо построен был в его честь, Фемистокл сумел убедить своих товарищей из «благородных» семей, что именно на Киносарге им будет достойно и почетно заниматься атлетикой.  Объяснил тем, что Геракл, сын Зевса, покровительствует юношам, кто посещает «его гимнасий». При этом не забыл напомнить товарищам, что у Геракла мать Алкмена была земной – женой фиванского царя Амфитриона. То есть, выходило, дело не в породистой крови, как у них, а в делах и поступках, какие он собирается совершить! Юношей это убедило, они бросили заниматься в своих «элитных»* (от греч. eligo – «избирать»; в Древней Греции понятие «элита» обозначало высшие привилегированные слои в обществе, осуществляющие функции управления, развития, науки и культуры. Элит насчитывалось пять: политическая, экономическая, административная, военная и идеологическая, которые уравновешивали друг друга и предотвращали возникновение тоталитаризма. Элитарная теория развивалась еще Платоном, считавшего причиной возникновения элит природную одаренность составляющих их людей) гимнасиях в центре города, ходили вместе с Фемистоклом в Киносарг. Такова была первая хитрость Фемистокла, которой он постарался если не уничтожить, то хотя бы уменьшить классовое различие между собой и своими товарищами.
Но в детстве Фемистокл не увлекался обычными для его возраста шумными играми и развлечениями. Обычно он уходил подальше от друзей, усаживался в тихом месте и размышлял о своём прекрасном взрослом будущим: видел себя, то знаменитым оратором, то политиком или победоносным военачальником. Мальчик придумывал различные «взрослые» игры, и тогда с товарищами играл  в «народное собрание», «суд присяжных», для которых заранее сочинял речи, содержащие обвинение или защиту. Такая его тяга к публичности вскоре привела к знакомству с популярным оратором Мнесифилом Фреарским, который занимался обучением юношей «мудрости». В уроки входило «изучение наук мудреца Солона - управление жизнью и деятельного благоразумия». Мнесифил определил юного Фемистокла следующим образом: 
- Из тебя, мальчик, не выйдет ничего посредственного; ты будешь или великое добро, или великое зло. 

Поначалу Фемистокл успешно осваивал все уроки, потом потерял интерес к тем из наук, которые служили воспитанию в нем нравственности и порядочности. У него уже проявилось собственное отношение к обществу и своему месту в нём. Он теперь больше полагался на свои природные дарования, а не на прилежность и старание. Нередко он, следуя необузданной природе, становился непостоянен в настроениях и неровен в отношениях с товарищами, объясняя свои перемены так:
- Самые дикие жеребцы бывают лучшими конями, если будут хорошо обучены и укрощены. 

Когда знатные подростки смеялись над ним за неумение играть на лире и кифаре, он отшучивался с долей надменности:
- Не беда! Если мне поручат город неславный и малый, то я его сделаю великим и славным! 

Взрослея, он настраивал себя на благородство и высокий настрой чувств. Однажды он вместе с взрослым родственником возвращался домой; на узкой городской улице им встретился Писистрат, афинский правитель, со свитой. Родственник потянул Фемистокла в сторону, чтобы уступить дорогу взрослому человеку, уважаемому государственному деятелю, а подросток с вызовом заявил, чтобы его услышали: 
- Мы оба – афиняне! Разве одному из нас не хватает места на дороге?». Он остался на  месте, пока Писистрат с сопровождающими людьми обходили его стороной.

Отец видел устремления сына занять в афинском обществе высокое положение, но  не разделял его желание. Однажды они прогуливались по берегу моря. Отец показал на старый полуразвалившийся от старости и непогоды корабль: 
- Посмотри, сын, на этот корабль. Он бодро бегал с грузами по морю, им дорожил его владелец, а когда владелец посчитал свой корабль бесполезным, выбросил его! Так и правитель для своего народа – пока он нужен народу, его хвалят, а когда надоест – выбросят, как хлам! Не стремись, сын, к управлению народом, а если придется исполнять эту неблагодарную работу, не стремись нравиться народу. Запомни, сын, народ всегда платит своим правителям, даже самым любимым, черной неблагодарностью, старается выбросить их из своей памяти! 

Фемистокл запомнил слова отца, оттого старался не быть выброшенным на берег никакими житейскими штормами. 

                                                         ***

Плутарх* (ПЛУТАРХ (46-120) – греч. писатель из Херонеи (Беотия). Наместник рим. провинции Ахайя, служил при императорах Траяне и Адриане. Написал более 300 трудов, в их числе «Моральные трактаты», «Римские проблемы», «Греческие проблемы», «Застольные беседы», «Сравнительные жизнеописания»), выделявший Фемистокла из череды полководцев, отмечал его «страстный горячий характер», неутомимое старание добиваться всего собственными силами. Благодаря рано проявившимся незаурядным способностям, врожденной проницательности ума и твердости характера, в котором решимость и стойкая непоколебимость в делах занимала не последнее место, Фемистокл проявлял себя при любой возможности. Здоровым образом жизни, живыми речами в суде и Народном собрании он привлекал внимание, завоевал доверие простых афинян, что позволило ему занимать важные государственные должности. При этом для достижения поставленных целей Фемистокл никогда не затруднялся в выборе средств. 
Некоторые античные авторы сообщают, что в молодости он тратился не по средствам, вел разгульную жизнь и распутничал. За расточительство отец лишил его наследства, а мать, убитая горем, решилась на самоубийство. Якобы, только после этого случая он одумался и проникся новой страстью – стремлением стать для своего города кумиром, если не правителем. Хотя, возможно, это всё выдумки его недоброжелателей, но правда была в том, что Фемистокл всю жизнь стремился во всех делах играть первую роль. Несмотря на молодые годы, он оказался столь жаден до славы и так честолюбив, что позавидовал Мильтиаду после победы афинян у Марафона. Злые языки говорили, что он «настолько был омрачен его успехом, что не пошел на городской пир по этому случаю, а после надолго потерял сон, задумываясь над великими делами, какими ему предстояло совершить в будущем». Однажды спросил друзей: 
- За что вы меня любите, если мне еще никто не завидует?

При всей сложности характера Фемистокла многим афинянам он нравился, а некоторые его любили, ибо он вызывал расположение. Он имел великолепную память - с кем однажды встречался, называл потом по имени, в спорах не повышал голоса, убеждая оппонента словами, не унижая его достоинство. Зато недругов уничтожал «словом и делом», не считаясь с условностями и методами борьбы. Так, например, поступил он с Филлидом, своим бывшим товарищам по детским играм. 
У Филлида в конюшне оказался жеребец, который понравился Фемистоклу, но им очень дорожил Филлид. Фемистокл попросил друга продать жеребца, но получил вежливый отказ. Тогда Фемистокл пригрозил, что навлечет на друга непомерные тяжбы и рассорит со всеми друзьями и родственниками. Филлида это не испугало. Прошло много времени. Фемистокл припомнил этот случай, когда занял высокую должность архонта, который рассматривал доносы и жалобы граждан, исполняя обязанности главного судьи. Он намеренно осудил Филлида по явному наговору сикофанта, продажного свидетеля, на изгнание из Афин с конфискацией имущества. 
Другая, но похожая история дружбы с Аристидом, сыном Лисимаха, из обедневшего аристократического рода. Фемистокл был младше Лисимаха лет на десять или пятнадцать, но это не мешало им в детстве дружить. Фемистокл рос плутоватым, решительным и очень умным; Аристид отличался благоразумием, постоянством характера, честностью и справедливостью. А с Аристидом Фемистокл рассорился, не поделив распутную женщину, в которую оба по-юношески влюбились. 
Друзья детства повзрослели, их пути разошлись, по политическим мотивам. Кумиром Аристида стал легендарный афинский правитель Ликург с его законодательными реформами, что заставило его примкнуть к аристократам. Честность и стремление к справедливости Аристида удивляла даже друзей, оттого его прозвали «Справедливым». Фемистокл избрал для себя приверженность к демократии, и с тех пор всегда выступал против Аристида, стремясь подорвать его влияние в народе. При этом он целенаправленно рвался к власти, призывая к разрушению старых основ, порядков и законов. 
Аристид же остался верным былой дружбе с Фемистоклом, огорчался, когда приходилось против него, считая, что любое противостояние граждан наносит вред государственным интересам. Однажды Аристиду пришлось защищаться в суде против выдвинутого ему обвинения в преступлении, которое он не совершал. Судьи, выслушав его объяснения, поверили в его невиновность и уже не захотели слушать сторону обвинения. Аристид, горячась, вскочил и возмущенно потребовал от судей дать обвинителю возможность высказаться. Правда, речь истца не повлияла на окончательное решение суда – Аристида оправдали. 
Через год Аристида избрали первым архонтом, в должности которого он завоевал большую любовь афинян. Он разрешал споры и рассматривал жалобы граждан «по совести и закону, оказываясь неподкупным и беспристрастным». Известен случай, когда поэт Симонид Кеосский, любимец афинян, «попросил сделать что-то несправедливое». В ответ услышал:
- Ни ты не можешь быть хорошим стихотворцем, сочиняя стихи без размера, ни я хорошим правителем, из угождения преступая законы. 

Но Фемистокл, затаившийся в мести бывшему другу,  выждал удобный момент и через несколько лет, став архонтом, добился его осуждения через выражение народом остракизма с последующей высылкой из Афин на десять лет. Теперь Аристид не мешал прохождению Фемистокла к верховной власти. Отец оставил ему приличное наследство, и сам он успел немало заработать на торговых и финансовых операциях. Теперь Фемистокл приглашал именитых гостей в свой дом, хотя его желание блеснуть богатством, накрывая роскошные столы и устраивая в саду великолепные шатры, не всегда встречали понимание со стороны приглашаемых: многие считали богатство Фемистокла «темным», а его собственное семейное происхождение - неизвестным. 
Фемистокл пошел на хитрость: пригласил к себе в качестве домашнего учителя игры на кифаре известного музыканта Эпикла из Гермиона, дал комнату для проживания в своем доме, будучи уверенным, что многие афиняне хотели бы иметь такого постояльца. Теперь все, у кого возникало желание послушать Эпикла, напрашивались в гости к Фемистоклу, завязывали дружбу с ним. Ради обретения известности, признательности и славы он не раз предлагал себя хорегом, то есть, организатором театральных праздников, когда приходилось не скупиться в затратах на постановку драм, содержание актеров и приобретение реквизита. Он знал, что в случае успеха праздника его имя в Афинах будут произносить с восхищением. Так и случилось: после победы поэта Фриниха на состязании театральных спектаклей, сочинителю достался почетный венок, а Фемистоклу позволили отлить памятную медную доску со своим именем. Так, каплю по капле, Фемистокл взращивал в народе свою популярность. И все же он понимал, что его общественное признание  строится лишь на его материальных средствах; по этому поводу шутил: 
- Я похож на раскидистый платан, под кроной которого народ ищет защиты во время дождя; в погожие дни все проходят мимо, обрывая на нем листья и ломая ветви.

В конце концов, Фемистокл вошел в большую политику Афин, отстаивая интересы крупных торговцев, кто выступал за расширение афинского рынка сбыта товаров. Он призывал афинский народ к переделу мира, что означало только одно – войну, к которой Афины не были готовы. Враг давно известен - Персия, перекрывшая Афинам все пути на морские просторы. К тому же, надо было поддерживать города греков в Малой Азии и особенно ионийских греков в их мятежные настроениях против персов, и греческие колонии в дальних морях. А у Афин не было даже достойного флота, когда у персов имелся флот из тысячи боевых кораблей, и миллионную армию на суше! 
По этой причине Фемистокл, выступая в Народном собрании, призывал строить корабли. У него ехидно спрашивали, где следует взять денег на корабли и на войну, а он отвечал: «Надо экономить на личных пристрастиях!». Намекая на то, что по закону каждый афинский гражданин ежегодно получал свою часть из общих доходов с Лаврионских серебряных рудников, принадлежащих Афинам, чтобы тратить на развлечения и удовольствия. Фемистокл настоял, чтобы ораторскую трибуну на холме Пникс, где проводились собрания, развернули в сторону моря, сказав при этом:
- Афиняне! Мы сейчас только видим море, а когда построим корабли, сможем его пощупать! К нам в Афины приходят только финикийские корабли, они привозят зерно, рыбу, прочие продукты. Но в любой момент персы запретят им это делать, и тогда мы умрем с голоду! Персия намеренно закрывает выход в море нашей торговле, создает опасность голода для нас, делая Афины зависимыми от Персии.  Персы хотят видеть афинян слабыми, неспособными отстаивать демократию и свободу. Только немедленное строительство афинского флота прекратит их вмешательство в наши дела, придадут Афинам заслуженное могущество. 

И всё же Фемистокл, призывая к войне с Персией, имел серьезных противников в лице богатых землевладельцев и военачальников над сухопутными войсками, среди них - даже Мильтиада. Они дружно протестовали против строительства афинского флота боевых кораблей, ссылаясь на то, что такое мероприятие потребует огромных затрат. Ведь придется изыскивать средства за счет новых налогов, личных средств богатых афинян и, конечно, прекращением праздничных мероприятий и бесплатных общественных развлечений, до которых афиняне всегда были большие охотники. При этом все надежды на мощь афинской армии противники Фемистокла связывали только с пехотой и конницей. Вот туда и следовало направить денежный поток, говорили сухопутные полководцы. Но честолюбивый Фемистокл стоял на своем, понимая, что добывая славу Афинам, ему непременно достанется её значительная часть, не меньшая, чем у Мильтиада! Он желал немедленной войны с персами, побед и славы любой ценой и,  как результат, богатой добычи. 
У Фемистокла-политика оказалось достаточно противников, кто не желал видеть в Пирее афинские боевые корабли, кто заявлял, будто он «отнимает у граждан копье и щит, приковывая их к скамьям на гребных судах, дав им весла»* (греческие корабли строились без оснащения парусами, гребными. Поэтому противники Фемистокла убеждали народ противиться строительству флота, который потребует посадить на весла свободных граждан, способных носить привычное оружие – копье и щит. Рабов на весла греки не сажали, считая это ремесло очень ответственным в военном отношении делом). Они же стремились упрочить влияние Афин в греческом мире за счет военных действий против слабых соседей, таких же греков, - за земли и природные ресурсы, ради грабежа и захвата рабов. При этом не желали иметь дело с сильной армией персов. Военная элита, составляющая афинскую конницу, понимала, что война, к которой призывал Фемистокл, потребует дополнительного набора в войско за счет бедноты. А вооружённая беднота может потребовать своих прав у богатых, налоговых уступок и льгот, дополнительных гражданских прав и должностей в государственных структурах. 
Фемистокл пошёл на хитрость: использовал неприятельские настроения афинян против жителей соседнего острова Эгины. Экономическая независимость эгинян, их растущее благосостояние за счет морской торговли и доходов с заморских колоний на Крите и в Пафлагонии* (*область в М. Азия) возбудила зависть Афин. Но покорить остров можно было только, имея флот, на чем настаивал Фемистокл! Он больше не пугал афинян предстоящей войной с Персией, зато возбудил в них гнев на эгинян, настолько, что все добровольно отказались от своих долей с Лавриона, направив сто талантов (2620 кг сер.) на устройство флота. 
И всё равно денег оказалось недостаточно. Фемистокл предложил назначить сто человек из числа самых богатых граждан на должности триерархов, чтобы они отвечали за постройку конкретного, своего корабля. Фемистокл вручил каждому триерарху по одному таланту, из тех, что отдал афинский народ на флот, для закупки делового леса и прочих материалов, оплаты работ мастеровым, наём и корабельной команды. В обязанности триерарха входило не только организация строительства, но ещё закуп продовольствия и оружия, а на случай военных действий - командование «своим» кораблем и его последующее содержание в исправности даже в мирное время. В случае необходимости он оплачивал ремонт корабля и приобретал новые снасти. Фемистокл знал, что казенных лаврионских средств триерархам будет недостаточно, ибо триерархия считалась самой дорогой из всех литургий, общественных повинностей. Но только таким образом афиняне обрели, наконец, собственный флот. 
В бухте Пирей близ Афин появились сразу сто боевых триер, простых по конструкции, маневренных гребных судов с тремя рядами весел. В длину триеры имели по пятьдесят метров, в ширину – пять; команда состояла из двухсот человек, среди них сто семьдесят гребцов, около двадцати матросов и десять-двенадцать тяжеловооружённых воинов. Гребцы при необходимости вставали в строй пешими воинами. К этим ста триерам вскоре Афины прикупили у финикиян ещё столько же судов, хотя и бывших в употреблении, но почувствовали себя могучей владычицей морей. В чём правы оказались противники Фемистокла, что корабельные команды набирались из вольнонаёмных афинян, простых граждан, а это намного усиливали позиции демократов и самого Фемистокла. 

***
Фемистокл никогда не забывал о личных интересах, даже если занимался общественно полезным делом. Ему были нужны две вещи – материальная выгода и слава, и он оставался верен этому принципу до конца деятельности на государственном поприще: вначале обладал имуществом ценностью всего в три таланта, а в конце службы его имущество оценивалось уже на все сто! Поэтому ему необходимо было только действовать! Теперь он говорил афинянам, что если для войны нужен флот, то для кораблей – хорошая гавань, защищённая от нападения с моря. Фемистоклу поручают организацию строительства порта Пирей, способного вместить до трехсот триер и столько же торговых кораблей. Чтобы замысел удался, он предложил избрать себя первым руководителем, архонтом, и в 497 году исполнял ежегодные обязанности высшего государственного лица. Потом он ещё несколько раз становился архонтом, что позволило ему «на законных основаниях» расправиться со своими политическими недругами. Не забыл он в этом смысле и друга своего Аристида, который препятствовал его возвышению во власти.
                                                             
***
В 480 году почти миллионная армия царя персов Ксеркса, наведя понтонный мост через Геллеспонт, оказалась на греческой земле. Стоило персам пройти узкое ущелье у Фермопил* (с греч. «Тёплые Ворота» - из-за наличия горячих минеральных источников), как им открывался свободный доступ в Центральную Грецию, а через Коринфский перешеек - на Пелопоннес. Фемистокл убедил союзные с Афинами греческие города объединить силы со Спартой, а афинян – сменить гордыню и отдать спартанским полководцам главное руководство. Он заявил в Коринфе, где собрались союзники: 
- Пора эллинам понять, что внутренний раздор ввиду единодушного врага настолько же хуже, насколько самая война хуже мира. Наш союз ради пользы для Эллады и согласия между нашими городами! 
	
Граждане Афин доверили Фемистоклу военное руководство собственным городским ополчением и флотом, где он получил возможность проявить свои способности. В те дни, когда спартанцы под предводительством царя Леонида, ставшие известные в истории как «триста спартанцев», защищали Фермопилы, у мыса Артемисий сблизились греческий и персидский флоты. Греческие корабли на подходе пострадали от бури, и по этой причине спартанский царь Эврибиад, командовавший союзным флотом, никогда не бывавший моряком, долго не решался вступить в бой и даже собирался уйти прочь. Фемистокл, наоборот, настаивал на немедленном сражении, которое принесло первый, хотя и неожиданный успех грекам. 
Получив печальное сообщение о гибели героев-спартанцев в Фермопилах и прорыве персов в пределы Аттики, Фемистокл отвёл корабли в безопасное место к острову  Саламин. Сам же стал собирать разрозненные корабли союзников, чтобы дать здесь генеральное сражение. Опасаясь, что персы могут скоро оказаться близ Афин, начал уговаривать жителей оставить город, уйти на Саламин и в Трезен, дружественный город в Арголиде. Чтобы решить, как им поступить, афиняне совершили обряд жертвоприношения, запросили оракул, который сказал:  
«Остров божественный, о Саламин, сыновей своих жен ты погубишь». 

Многие испугались изречения, отказывались покидать город, но Фемистокл сказал: 
- Это сыновья не афинян, а врагов. Бог не назвал бы Саламин «божественным», если бы он должен уничтожить сыновей эллинов. 

Его слова показалось убедительными, внушающими смелость и уверенность в победе над врагом. Но был ещё один оракул, который гласил: 
«Лишь деревянные стены дает Зевес Тритогенее (Афинам)». 

Поэтому некоторые афиняне предлагали не оставлять Афины, а укрепить Акрополь, и там переждать нашествие. Но Фемистокл убеждал горожанам взойти на триеры, поскольку именно они являются «деревянной стеной» афинян, как вещал оракул. Отчаявшийся, было, Фемистокл тайно побывал у жрецов на Акрополе, уговорил их объявить афинянам, что жившая там священная змея, почитаемая как воплощение Афины, внезапно исчезла и оказалась на Саламине. Словом, пусть все знают, что «мудрая богиня уже покинула город»... 
Афиняне поверили оракулу, послушали Фемистокла, взошли на корабли, кроме некоторого числа стариков, оставшихся дома добровольно, и отплыли, чтобы потом сразиться с персами в морской битве. Оставляли нажитое добро, скотину и птицу, любимых собак. Собака, верная Периклу, бросилась в воду, доплыла до самого Саламина и околела уже на берегу, обессилев. Ей позже поставили памятник верности хозяину. 
Когда жители покидали Афины, Фемистокл объявил о сборе пожертвований в пользу армии, поскольку государственная казна уже порядком оскудела, а надо было снаряжать воинов и корабли. Мало кто откликнулся, так как все были озабочены собственным будущим: отвечали, что денег нет. Фемистокл опять придумал уловку: жрецы объявили, будто в храме Афины Паллады, с её щита, исчез священный атрибут – изображение головы Горгоны Медусы. Фемистокл объявил розыск, по его приказу задерживали все обозы, выходящие из города, обыскивали всех подряд. Обнаружили много денег и ценностей, сокрытых в поклаже и на себе. Найденное таким образом богатство было немедленно обращено на военные нужды, после чего оснащенные всем воины отправились защищать Афины. 
                                                                   ***
Персы заняли пустой город Афины, несколько дней грабили имущество, жгли дома, убивали стариков и всех, кто понадеялся на защиту Акрополя и богов. Порушенный Акрополь сам представлял собой печальное зрелище – руины, пепелище. 
Фемистокл тем временем стоял с афинским флотом у Саламина, хотя остальные военачальники над флотами союзников предпочитали отступить к Пелопоннесу, а там спрятаться за Истмийской Стеной* (*высокая оборонительная стена из камня, возведённая поперек узкого перешейка у Истма, шириной всего в 8 км). Говорили, что давать у Саламина сражение бессмысленно, поскольку у персов в наличие почти тысяча больших кораблей, из них двести семь быстроходных. А весь объединённый флот греков насчитывает всего триста семьдесят пять кораблей, из них сто восемьдесят афинских триер. Но Фемистокл был убеждён, что именно по этой причине эллинам сподручнее было сразиться с персами в тесном Саламинском проливе. К тому же, на персидских кораблях сидели гребцами ионийские греки – союзники персидского царя. Фемистокл распорядился начертать на прибрежных скалах надписи: 
«Мужи ионийские, несправедливо вы поступаете, идя войной против отцов своих». 
Ксерксу немедленно доложили, и он отстранил ионийцев, посчитав их ненадежными, а на весла посадили рабов, необученных гребцов. Уже этим действием Фемистокл ослабил силы персидского воинства!
На последнем совещании военачальников греки узнали, что персидская армия, насчитывающая семьсот тысяч пехотинцев и четыреста тысяч всадников, подойдя к Коринфскому перешейку, остановилась у оборонительной стены. Флот персов собирался высадить десант позади греческого войска, защищающего Истмийский перешеек. Поэтому спартанский  флотоводец Эврибиад готовился направить корабли к берегам Пелопоннеса, чтобы помешать действиям персов. 
Фемистокл возражал, говорил, что таким образом они оставляют на произвол судьбы афинян, обретших временное спасение на Саламине. Эврибиад разгневался, ибо понял это как нежелание подчиниться; замахнулся на Фемистокла палкой. «Бей, но выслушай! – спокойно произнёс Фемистокл. - Саламин – единственное место, где мы можем своими легкими кораблями и малочисленностью не только помешать, но дать бой тяжелым кораблям персов. У них корабли громоздкие, неповоротливые, они не смогут маневрировать, как мы при своих возможностях! Греческие моряки знают здесь каждый подводный камень. Нет, нельзя не использовать наше преимущество!». 
Но греческие командиры не согласились с его доводами, решив уходить из Саламина без боя. Тогда Фемистокл сделал неожиданный для всех греков шаг, тайный шаг, который, если бы он здесь раскрылся, показал бы его предателем Эллады... 

Этой же  ночью Фемистокл послал своего евнуха Сикинна, воспитателя своих малолетних сыновей к царю персов с секретным поручением: евнух долгое время жил в Персии и хорошо знал местные порядки и обычаи. В послание было:
«Великий Ксеркс, в надежде на царское милосердие, я, Фемистокл, считаю дело греков проигранным, поэтому тайно перехожу на сторону персов. Эврибиад устрашился тебя, царь, и твоих воинов, и, чтобы уберечься, замыслил назавтра вывести корабли из-под Саламина. Царю следует запереть оба выхода из пролива: он настолько узкий и неудобен, что грекам не уйти. Ты легко победишь, если поспешишь нанести упреждающий удар».  

«Какая удача!» - решил персидский царь, и в предвкушении лёгкой победы дал приказ атаковать греческие корабли, «пока они позорно не сбежали»: из старого афинского порта Фалер к Саламину вышли все персидские корабли, всего больше тысячи …

Узнав о приближении персидских кораблей к Саламину, афиняне решили сражаться здесь, защищая себя и тех, кто находился в это время на острове. Никто не дрогнул, понимая, что только от них зависит, будут ли жить завтра Греция, их семьи и они сами. Кто мог держать в руках оружие, не только свободные граждане, но и рабы, приходили с берега на корабли, вооружались, чтобы на море встретиться с врагом, насмерть. 
Фемистокл, чувствуя необходимость поднятия собственного престижа среди афинян, неожиданно предложил вернуть из изгнания всех политических противников. Он сделал примирительный шаг и в отношении Аристида, отлично понимая, что афиняне могут это сделать и без него. Так Аристид вернулся в армию, уже с полномочиями военного советника. Прибыв на корабль, где находился Фемистокл, он с дружеской улыбкой протянул руку и сказал: 
- Когда есть опасность потерять своё Отечество и наши семьи, нам следует прекратить пустое соперничество. Ты сейчас военачальник, я твой помощник, а наша общая цель – спасти Грецию. 

Потом задал вопрос, который волновал эллинов:
- Скажи, друг мой Фемистокл, ты действительно считаешь, что мы можем выиграть бой с персами при таком соотношении сил?
- Да, мой друг Аристид, я уверен в нашей победе! Я уверен, настолько, что, как другу, открою свою тайну. 

И он рассказал Аристиду о своем мнимом предательстве, потом продолжил: 
- Эврибиад со спартанцами и Адеймант, командующий коринфским флотом, не хотели этого сражения. Теперь я их заставил принять бой с персами. Но это случится в месте, выгодном для нас по всем условиям. Враги сами окажут содействие успеху моего плана, поэтому необходимо дать как можно скорее бой персам. Тебя, Аристид, прошу подбодрить наших командиров.

Аристид выслушал откровения Фемистокла с невозмутимым видом. Немного подумав, сказал:
- Я согласен с тобой, ты правильно поступил. Теперь все пути отступления нам отрезаны, и надо дать сражение. Я переговорю с военачальниками.

Афиняне, чувствуя вину перед Аристидом за несправедливое его изгнание, теперь верили каждому его слову. Он сообщил, что видел флот персов, подошедший к Саламину, при этом убеждал воинов:
- Пусть не вселяется в ваши сердца страх перед множеством кораблей врага. Пусть не пугают вас бряцание и блеск вражеского оружия, надменные восклицания персов, их варварские песни. Не следует афинянину обращать внимание на всё это, когда нужно сражаться с врагом, бороться до конца и убивать его. Враг не страшен для тех, кто умеет нападать и храбро сражаться с ним. Обретя смелость, вы открываете свою победу над ним!

                                                 ***
Как поведал Геродот в своей «Истории», у царя персов Ксеркса оказалось тысяча двести боевых кораблей и две тысячи транспортных судна обеспечения. Для того чтобы наблюдать за сражением флотов и давать команды, он приказал поставить для себя походный золотой трон на возвышении берега со стороны Аттики. Рядом расположились летописцы, готовые ловить каждое слово повелителя, запечатлеть знаменательное для Персии событие – сокрушительное поражение греков в проливе у Саламина.
В греческом лагере жрецы готовили жертвенный обряд – надо было умилостивить богов, просить покровительство. В таких случаях закалывали быка, но главный жрец-прорицатель Эвфрантид потребовал от Фемистокла, чтобы на этот раз в жертву были принесены…люди! Фемистокл отказался, потому что на территории Греции давно уже не происходили подобные жертвоприношения. Но жрец настаивал, объясняя, что во имя спасения Эллады бог Дионис Омест («Свирепый») жаждет человеческой крови. Воины, идущие на смерть, ждали... 
Пришлось Фемистоклу покориться воле богов. Привели трёх людей, одетых в яркие восточные одежды. Если в далеком прошлом на алтарь богов приносились преступники или рабы, то перед сражением у Саламина решено было умертвить  знатных пленных персов. Жрец вложил в руку Фемистоклу острый жертвенный нож из темной коринфской бронзы: Фемистокл понимал, что совершает ужасное деяние, но служебный долг оказался выше его чувств...
Молодые люди оказались ценной жертвой, поскольку были сыновьями Сандаки, сестры Ксеркса, и советника Артаикта. Когда им, по ритуалу, пресекли жизнь, прорицатель Эвфрантид сказал во всеуслышание, что жертвы оказались угодны богу, так как «от них вдруг воссиял великий и яркий свет». Это доставит победу и спасение Греции. 
Ксеркс, получив известие о гибели своих родственников, ожесточился сердцем, пообещав пленить Фемистокла и расправиться с ним таким же образом. А сейчас он  ожидал красивого зрелища, наблюдая, как, похожий на мрачную дождевую тучу, персидский флот медленно втягивается в тесную горловину пролива, чтобы начать избиение кучки греческих кораблей. 
Греческие командиры не совершали никаких действий, посматривая на корабль Фемистокла – все ожидали команды. А он выжидал: боги подскажут ему время, когда можно будет атаковать персов… 
Внезапно проснулся Эол, повелитель ветров. Ветер крепчал с каждой минутой, вскоре он стал раскачивать большие тяжелые персидские корабли. Персы вдруг обнаружили, что быстроходные греческие триеры имели низкую посадку – оттого ветер их сильно не затрагивал. Персидские корабли, идя полным ходом на сближение с греками, становились неуправляемыми: они беззащитно поворачивались бортами к острым носам афинских триер, оснащенных убийственными бронзовыми таранами. Их удары не заставили себя ждать: вздрогнули и черпнули бортами солёную воду один персидский корабль, другой, третий… Греческие воины со своих палуб цеплялись абордажными крючьями и лестницами за борта персидских кораблей, перебегали на их палубы, схватывались с врагом в рукопашном бою, в неистовстве, будто всё происходило на суше, где они были всегда сильны. 
Сражение на море растянулось до вечера и не закончилось чьей-либо победой. Персов было много, сражались они храбро, но мужество эллинов, подкрепленное флотоводческим гением Фемистокла, принесли первые плоды – было заметно, что греки одерживали верх, захватив и уничтожив достаточно кораблей врага со всеми командами и воинами. Эллины поселили страх и панику в сердцах персов. Ксеркс, увидев это с большим огорчением, приказал командирам кораблей спешно ретироваться из губительного места и направиться обратно в гавань Фалеры – передохнуть и осмыслить произошедшее.
Фемистокл, обнаружив благоприятную для греческого флота ситуацию, предложил афинским союзникам преследовать персидский флот, добивая по ходу остальные корабли. Но командиры решили иначе - плыть к Геллеспонту, где имелся понтонный мост, наведенный персами из Азии в Европу, разрушить его, чтобы не дать уйти без возмездия Ксерксу и его армии. Фемистокл, как мог, отговаривал их, убеждал: 
- Если персы останутся без переправы, дающую им возможность вернуться домой, тогда они могут, быстро упокоившись от поражения, прийти в себя, исправить прежнюю неудачу новым сражением, на суше или на море. Вы же сами знаете, что даже слабые воины с отчаяния совершают такое, чего не дали им в другое время мужество и храбрость. 

Но греческие военачальники, окрылённые бегством персов от Саламина, стояли на своём. Тогда Фемистокл, как и в первый раз, тайно посылает в стан Ксеркса другого евнуха, Арсака, который передал от него царю такие слова:
-  Царь! Я, Фемистокл, уже сообщал тебе планы греков у Саламина, и не моя вина, что греки нарушили твои собственные планы. Но я продолжаю служить тебе, как враг Афин, потому опять предупреждаю о новых замыслах греческих командиров. Поспеши к Геллеспонту, иначе мост твой будет очень скоро разрушен, и ты останешься надолго в Греции. Да помогут тебе, царь, твои боги!

Ксеркс недолго сомневался, верить ли Фемистоклу, так как сам боялся застрять в Греции в холодную зиму. Если моста в Геллеспонте порушат, скоро домой ему не добраться. И он поспешил к проливу, чтобы добираться туда раньше греков! На этот раз операция закончилась благополучно: персидская армия перешла на другой берег и добралась без приключений в Малую Азию. Фемистокл обманул персидского царя, заставив его армию уйти с греческой земли без потерь для Греции. Но так ли оценили Фемистокла его сограждане?
                                                                    ***
Сразу после Саламина Фемистокл уже не завидовал «марафонской» славе Мильтиада - его имя теперь упоминала вся Греция. Даже спартанцы признали его военный талант, пригласив вместе с Эврибиадом в Спарту на торжества, где им возложили триумфальные венки. Фемистоклу подарили дорогую колесницу, а когда пришло время возвращаться в Афины, его провожали на конях до границы, будто царя, триста всадников из аристократических родов. 
Вскоре в Олимпии состоялись 75-е Панэллинские игры, которые он не пропустил, появился на трибунах среди зрителей. Когда его заметили, все прекратили наблюдать состязания атлетов, повернулись в его сторону. Послышались приветственные возгласы и рукоплескания. Иноземным гостям объясняли, что Фемистокл – народный герой Греции. Здесь в Олимпии он признался друзьям, что, наконец, получил высшую награду – благодарную признательность греческого народа. 
	                                                  ***
Но возвращение из праздничной Олимпии стало началом конца Фемистокла. Он непомерно возгордился и теперь постоянно нуждался в восхищении собой, порою чувствовал себя недооцененным. Он хотел уж не почестей, а власти. У него был маленький сын, о котором говорил: «Мой сын повелевает всей Элладой, поскольку Элладой командуют Афины, а в Афинах – Фемистокл, а Фемистоклом – его любимый сын». Невинная, казалось бы, шутка, зато опасная демократа! 
Почести, недавно полученные Фемистоклом от Спарты, которыми раньше гордились афиняне, теперь их раздражали.  На этой недовольной волне вновь поднялся Аристид, а в 479 году его избрали первым архонтом, придав ему под командование сухопутное войско. Фемистокл не получил в этот раз никакой государственной должности. Это его омрачило, но сдаваться не входило в его планы. Тогда он с неистовой убежденностью начал убеждать афинян, что необходимо начать восстановительные работы на Акрополе, разоренном персами Мардония, полководца Ксеркса. Но прежде предложил устроить оборонительные стены, протянув их от гавани в Пирее до Афин. Афиняне сочли нужным это мероприятие, после чего Фемистокла поставили исполнить задуманное дело большой стратегической важности. Он вновь обрел на время  небывалую популярность. 
В Спарте заволновались, не желая усиления Афин, на правах военных союзников, спартанцы запретили строить «Длинные стены». Однако Фемистокла их угрозы не остановили: он распорядился, чтобы работы не только не останавливались, но и ускорились. «Пусть работают все, кто должен и может, - сказал он,  – и рабы, и свободные, и чтобы материал для постройки тащили отовсюду!» Поэтому в «Стенах» оказались заложенными даже камни из заброшенных святилищ и древние могильные плиты. Сам же Фемистокл отправился к спартанцам, где, рискуя жизнью, оправдывался, за свою инициативу и афинян. 
В  Спарте он затягивал переговоры, а когда спартанцы возмущались, что афиняне нарушают мирную договоренность, он, как мог, выкручивался, юлил и обманывал, отрицая факт самого строительства порта и стен. «А если вы не верите мне, отправьте наблюдателями лучших из граждан, а меня на это время задержите», - говорил он. Спартанцы верили сладким речам Фемистокла, и все же решили проверить, как в действительности обстоят дела. Отправили соглядатаев в Афины. Но Фемистокл успел отослать своего человека с поручением афинянам: выявить  спартанских посланцев и задерживать их, любым путем, до тех пор, пока не закончат строительство «Стен». И после того, как возведут «Стены», чтобы тоже не отпускали, пока он сам не вернётся назад. 
Получилось так, как задумал Фемистокл! 
                                                                         ***
Афинам не приходилось подолгу дружить со Спартой: слишком очевидны были интересы каждой стороны - безраздельная гегемония над греческими городами! У Спарты это пока получалось, а Афины, подогретые беспрецедентными победами над персами, только начинали себя проявлять. Поэтому стороны обменивались подозрениями. Кое-кто в Афинах увидели опасность в чествовании Фемистокла спартанцами и во всей его успешной миссии в Спарте. Тем более что Фемистокл, понимая, как военачальник, силу спартанского оружия, призывал афинян к дружбе со Спартой. Капля за каплей, яд подозрений отравил любовь афинян к Фемистоклу, и вскоре народ отступился от него, обратив обожание на человека, кого он обидел – Аристида, спокойного и рассудительного лидера. В тревожное военное время, когда отечество в опасности, Фемистокл оказался на месте, он был нужен Афинам. Но в мирные дни он вовремя не определил своего места в обществе, растерялся и растерял своих друзей. Раньше он переступал дозволенную законами черту, и ему это сходило с рук, то воспринимал это, как дозволенное, совершая другие нарушения. Теперь ему не прощалось ничего. Его упрекали в неразборчивости выборе друзей, осуждали за страсть к деньгам и самохвальство, вымогательство и притеснения мирных граждан в союзных городах: собирая средства на войну с персами, он исполнял это с  беспощадной настойчивостью, порой, с жестокостью. Он так говорил: 
- Союзники, я прибыл к вам от имени Афин с двумя могущественными богами: один – убеждение, другой - насилие. Вам выбирать!
Ему отвечали: 
- И мы имеем у себя двух великих богов: бедность и недостаток, которые нам запрещают выдать требуемые тобой деньги.

Но окончательно добил его Аристид, когда сообщил афинянам о его так называемых «сношениях» с Ксерксом во время  войны с персами. Сейчас никто не хотел вникать, что это была лишь военная хитрость Фемистокла, его стратагема, принесшая несомненную пользу Афинам.  Но его обвинили в государственной измене! 
Состоялся суд, на котором Фемистоклу припомнили все его прегрешения, не сделав скидку на гениальное военное руководство. Он  защищался умело и ни разу не повинился за свои «преступления». Говорил о своих заслугах, требуя к себе уважения. Его доводы оказались столь убедительными, что большинство судей вынесли оправдательное решение, хотя ему грозил смертный приговор. 
Гроза, казалось, миновала. Но в 471 году партия Кимона, тяготеющая к Спарте, где Фемистокла считали врагом, устроила над ним ещё один суд, на этот раз, всенародный остракизм. Результат опроса оказался сокрушительным: Фемистокла изгнали из Афин, как он в свое время убрал Аристида со своего пути. 
                                                          ***
	У знаменитого афинского изгнанника начались большие неприятности. Он поселился в Аргосе, где надеялся быть недосягаемым, как для ненависти афинян, так и для мести спартанцев. Аргос был, по этому поводу, удобным местом -  аргосцы всегда питали вражду к Спарте и недолюбливали Афины. Но спартанцы решили-таки добить Фемистокла, другим путем. Его призвали в Спарту в качестве свидетеля на судебном процессе против своего военачальника Павсания. Его обвинялся в изменнических сношениях с персидским царем, а так как у него дома обнаружили дружественные письма к нему Фемистокла, то понадобился и Фемистокл, для объяснений. Хотя, не было ничего удивительного, если Павсаний переписывался с Фемистоклом: они были военачальниками, и оба ощущали несправедливую травлю земляков.
Фемистокл наотрез отказался покидать Аргос, тогда спартанцы затеяли  судебный процесс без него и против него, обвинив в сговоре с персами в ущерб интересам Спарты.  Согласовав своё намерение с Афинами, спартанцы заочно приговорили Фемистокла к смерти. 
Не дожидаясь наёмных убийц, Фемистокл бежал на остров Керкиру, но здесь не задержался, направился в Эпир к молосскому царю Адмету, давнему своему недругу: когда-то Фемистокл помешал его союзу с Афинами. Пришлось беглецу просить убежища по древнему обычаю: он взял царского ребенка на руки и сел с ним у священного домашнего очага. Царь Адмет этим удовлетворился. Когда афиняне затребовали у Адмета выдачи не званного гостя, он тайно переправил Фемистокла в Пидну, портовый город в Македонии. В Пидне гонимый отовсюду беглец сел на торговый корабль, направлявшийся в Наксос* (*остров в составе Кикладского архипелага в Эгейском море), затем попал в Эфес* (*Эфес - прибрежный город в Карии, Малая Азия). В Эфесе он узнал, что новый царь Персии Артаксеркс объявил его своим личным врагом, назначив огромную сумму - двести талантов за его голову. Пришлось Фемистоклу бежать в Эги, город в Эолии, где жил его давний друг Никоген, которому сказал, что хочет попасть к Артаксерксу, чтобы объясниться. Просил пока не разглашать его местопребывание, его истинное имя. Никоген был знаком с вельможами персидского двора, поэтому рекомендовал своего гостя одному знатному персу в Сузах. А когда тот за приличное вознаграждение согласился посодействовать, Никоген вывез Фемистокла в закрытой повозке, отвечая по пути на персидских заставах, что везет девушку-гречанку в царский гарем. В Сузах Фемистокл нашел приют у персидского вельможи, через него отправил письмо персидскому царю следующего содержания:
«Я, Фемистокл, пришел к тебе. Более всех греков вредил я царскому дому персов, когда был обязан, защищая своё Отечество, сражаться против отца твоего, Ксеркса Великого. Но гораздо больше принес я ему пользы после того, как сам я оказался в безопасности, а он попал в беду. Ибо когда после Саламинского сражения он намеревался возвратиться в Азию, я уведомил его письмом, что мои соотечественники, греки, намереваются разрушить мост, построенный им на Геллеспонте, чтобы отрезать ему путь домой. Благодаря этому извещению он избежал опасности. Ныне же я, гонимый семи греками, обращаюсь к тебе, ища твоей благосклонности, и если ты удостоишь меня ею, то найдешь в моем лице столь же переданного друга, сколь храброго врага имел твой родитель».

Артаксеркс заинтересовался автором письма – он не догадывался, кто это мог быть, согласился принять его. Фемистокл предстал перед ним, после приветствия открыл своё имя. В царской приёмной послышались возгласы возмущения, призывы схватить «подлого грека», казнить. Но Фемистокл через переводчика стал рассказывать о своей преданности персидским царям, предлагал помощь персам при покорении Греции. И царь Артаксеркс решил не торопиться с казнью смельчака, предложил рассказать о намерениях и делах греков немедленно. Фемистокл ответил:
- Мой царь, человеческая речь соткана из слов, подобно разноцветному ковру, который, открываясь, показывают картины, на них изображенные. А будучи свернуты, ковры сокрывают картины и портят впечатление. Я не знаю языка, на котором говоришь ты, царь, и твои подданные, а переводчики, какие бы они ни были замечательные у тебя, могут соврать или неправильно перевести. А этого ни ты, царь, ни я, твой гость, допустить не имеем права! По этой причине я прошу у тебя год срока, чтобы изучить язык персов, обычаи и религию. Тогда я буду готов предстать вновь перед тобой, царь, чтобы держать ответ.

Царю понравилось его мудрая «с узорами» речь, он принял предложение, позволив Фемистоклу не появляться перед ним целый год. На прощание сказал:
- Я обещал за твою голову двести талантов. Ты сам  привел себя ко мне - тебе и награда! Возьми их и используй для своего обучения персидскому языку и обычаям.

Артаксеркс отпустил с Фемистокла, разрешил проживать в Персидском царстве. Узнав, что афиняне конфисковали у Фемистокла большую часть его имущества и деньги, дал ему «для управления доходами» несколько греческих городов в своем царстве. С того дня Магнезия, богатевшая за счет торговли хлебом, приносила Фемистоклу доходу пятьдесят талантов - «на хлеб». Лампсак с его изобилием хороших дорогих вин, был отдан ему «на вино». Миунт (Миус), где выращивали богатые урожаи овощей и фруктов – «на закуску»; города Перхота и Скепсис в Миссии давали Фемистоклу всё необходимое для его «гардероба». Таким образом, Фемистокл получил все полномочия наместника, с определенными обязанностями в пользу персидского царя. Но главное, на что рассчитывал Артаксеркс, это, чтобы Фемистокл, во-первых, сдерживал в своих управляемых областях антиперсидские настроения и, во-вторых, он намеревался использовать его в скором времени для похода в Грецию. А до того случая царь был занят своими внутренними делами. 
На следующий год, когда Фемистоклу исполнилось шестьдесят пять лет, против Персии восстал Египет, жители которого запросили помощь у афинян. Афиняне откликнулись на призыв, отправили наемное войско. Артаксеркс стал готовиться к войне. Понимая, что придется воевать не столько с египтянами, как с греками, царь вспомнил о Фемистокле. Послал за ним в Магнезию, где он проживал. 
Фемистоклу пришлось выбирать: подчиниться приказу царя, отблагодарив за приют и защиту от афинян - пойти против Отечества, или нарушить своё обещание Артаксерксу. Он нашел единственный для него удобный выход: устроив застолье, пригласил друзей,  принес жертву богам, пожал сотрапезникам руки и принял быстродействующий яд. Плиний утверждает, что Фемистокл «отравился питьем из воловьей крови: кровь вола запекается и сгущается весьма быстро; поэтому она чрезвычайно ядовитое питье»... 
Царь персов, узнав, что Фемистокл его провёл, печально улыбнулся и сказал приближенным: 
- Этот грек преподал нам, персам, урок, как можно любить свой народ. 

Артаксеркс, отличавшийся мягкостью при своем правлении, не стал преследовать семью Фемистокла, хотя мог обрушить гнев на его жену и десятерых детей; оставил им имущество мужа и отца. 
Через несколько лет ближайшие родственники Фемистокла скрытно перенесли останки героя Саламина в Аттику, где похоронили их у Алкимского мыса близ Афин. Наконец,  прах Фемистокла оказался в родном Отечестве.

ПОБИТЬ КАМНЯМИ!
«Эсхил, афинянин, не уважает богов. Афинский народ осуждает Эсхила и наказывает его побитием камнями»… (из решения Народного собрания, Афины, V в. до н.э.) 

Историческая справка: Эсхил (525—456 гг. до н. э.) — первый греческий драматург-трагик. Родился в Геле, в Сицилии. Был воином, участвовал в сражениях с персами при Марафоне и Саламине. Сочинил девяносто трагедий, среди которых наиболее известные «Персы», «Орестея», «Прометей Прикованный». Принимал участие в состязаниях драматических поэтов пятьсот один раз, почти всегда побеждал других авторов.
                                                              ***
	Эсхилу исполнилось двадцать пять лет, когда в Дионисии, в священный для греков ежегодный праздник бога виноделия и виноградарства, он представил афинскому народу первую трагедию. Молодой поэт Эсхил состязался с именитыми трагиками Херилом и Пратином, он не смог удивить искушенных афинян своим искусством. Но этот день запомнился Эсхилу, как и афинскому народу, трагическим событием: во время представления драмы Пратина провалились подмостки и обрушились деревянные скамьи; пострадали актеры и зрители. Несчастье вызвало такой переполох, что уже на следующий год афиняне срочно выстроили новый театр, уже из камня. На том самом месте, где сейчас и античный театр находится в Афинах - на южном склоне Акрополя. Назвали «Театр Диониса». 
                                                ***
О греческом театре следует высказаться особо, поскольку для эллинов пребывание в нём являлось естественной потребностью, как пить, есть и дышать. Трудно поверить, но  театр произошел от религиозного ритуала, стал продолжением священных мистерий в Элевсине близ Афин, средоточии культа Деметры и Персефоны* (Деметра - богиня плодородной пашни и её дочь Персефона - супруга владыки подземного царства Аида). Здесь впервые были сооружены деревянные подмостки, способствующие упорядочиванию древнего жертвенного ритуала. На выровненной площадке, орхестре, общим центром которой представлялся жертвенный алтарь, священнодействовали жрецы: один вязал животное, другой подавал ритуальный нож и чашу для крови, третий готовился совершить жертвенное убийство, остальные жрецы воскуривали благовония, провозглашали молитвы и благодарственные песнопения. За всем в торжественном безмолвии наблюдали «зрители», прихожане храма, толпой окружившие орхестру. А поскольку во время жертвоприношения между алтарем, жрецами и каждым верующим «не должно быть ничего такого, что мешало бы слышать, видеть, обонять, приобщаться», со временем появилась чаша греческого национального театра с длинными рядами ступеней внутри, как вынужденная и единственно возможная форма для сооружения такого рода. Когда верующих набиралось слишком много для одного ряда, возводился еще один ярус, и так далее… 
В прежнем виде орхестра просуществовала недолго, окончательно уступив место закругленному амфитеатру* (*с греч. «амфитеатр» - «место, с которого одинаково хорошо видно»), в итоге представлявший грандиозную раковину, сооруженную на естественном земляном возвышении. А когда божественный культ Деметры распространился в Аттике, подобные «театры» появились в других греческих городах
Со временем зрелище ритуальных жертвоприношений  перестало привлекать обычных зрителей, зато появились театры, куда народ приходил, как на большой праздник. Но в театральных спектаклях героями выступали не люди из реальной жизни, а божественные существа из обширной греческой мифологии. И позже авторы пьес представляли на суд зрителей фантастическую смесь деяний богов и людей на фоне общественных воззрений и политической обстановки. Так драматурги и актеры выражали духовную суть своей эпохи с её грандиозным процессом раздумий и перемен. 
В дни театральных представлений, а они выпадали, как правило, на праздничные дни или состязания поэтов, деловая жизнь прекращалась. Даже заключенных выпускали из тюрем, чтобы они смогли насладиться захватывающим актерским действом – это было их законное право!
Примеру Афин с её бурной общественно значимой культурной жизнью последовали другие греческие города - нация не представляла себя без пристойного театра. Похожие на афинский театры для инсценирования поэтических произведений появились в Эретрии, Эпидавре, Аргосе, Мантинее, Дельфах, Тавромении, Сиракузах и других частях обширного греческого мира. Хотя самые важные греческие трагедии и комедии показывались в Афинах, прежде всего, на «Дионисовой» сцене. 
«Театр Диониса» - не тот античный театр, что сегодня открыт для посещения любознательным туристам. Дошедшая до нас постройка была возведена в III веке до н.э. при правителе Ликурге, а некоторые элементы сооружения относятся к началу V века до н.э.; остальное появилось уже в I и II веках н.э. 
Древний театр, рассчитанный на пятнадцать тысяч зрителей, был открыт солнцу, дождям и ветрам, имел ярусы каменных сидений, на которых нелегко было высидеть по пять-шесть спектаклей подряд, поскольку не имели спинок. Зрители, чтоб облегчить положение, клали подушки, прихваченные из дому, или брали напрокат торговых рядах по соседству. Амфитеатр полукругом поднимался к Парфенону, что позволяло зрителям смотреть на гору Гиметт и море и, слушая актёров, призывающих богов неба, моря и земли в свидетели, зримо ощущать происходящее на сцене. В первом ряду выделялись особые шестьдесят семь мест - мраморные кресла - для почетных зрителей - жрецов, заслуженных граждан Афин и официальных иноземных представителей. У подножия амфитеатра находилась орхестра диаметром двадцать четыре метра, как сценическая площадка для хора. 
В глубине орхестры небольшое деревянное строение – скена, или сцена, - площадка для выступления актеров и место установки «немногословных» декораций. Они обычно символически изображали жилище, дворец или храм, лес, горы, море. За декорациями укрывались артисты, свободные от действия. Театральный реквизит тогда был не сложный – алтарь и кое-какая мебель, утварь. Чтобы разнообразить действие, усилить наглядность, выкатывали деревянную платформу, на которой располагались актеры, изображающие «живые картины». Иногда вместо декораций и задника с обеих сторон просцения устанавливалась большая вертикальная призма, вращающаяся на оси: на гранях призмы расписывались различные картины, по сценарию, повернув их, можно было изменить задний план в одно мгновение. На скене находилась театральная «машина», похожая на современный подъемный кран, с воротом и тяжелыми гирями или противовесом. Располагалась она по левой части скены и применялась для того, чтобы спускать «с неба» и возвращать  «богов» или героев: актеры с её помощью даже летали в воздухе.
Если по сюжету полагалось убийство, на глазах зрителей никто никого не убивал – закон запрещал изображать насилие. В таких случаях, или говорили о том, что произошло убийство, или его лишь «намечали» - показывало лежащее «мертвое тело», или к человеку подступали убийцы, и на этом – всё! 
За представление при входе платили два обола* (*обол - мелкая серебряная монета весом в 0,73 гр), которые  государство выдавало малоимущим гражданам, чтобы они не отрывались от большого искусства и общественной жизни. Рабам тоже позволялось посещать спектакли – это имело под собой идеологическую основу, так как действие прославляло их господ; за рабов платили хозяева. В театр допускались мужчины и женщины всех сословий, но женщины сидели отдельно, «чтобы мужчины не отвлекались во время действия на порочное общение». Зато комедии из-за грубого их содержания и текста замужним женщинам и девушкам посещать не рекомендовалось. Только «самые распущенные особы», гетеры и проститутки, могли себе это позволить, но им отводились отдельные и удаленные от «приличного общества» места.
На протяжении разыгрываемого действа люди вели себя непринужденно: «сосали винцо из бурдюков, жевали финики и сушеные смоквы, грызли каштаны и орехи». Всё приносилось из дому или покупалось тут же у пронырливых разносчиков, шныряющих между рядами. Винить публику в этом грехе не следует, ибо такова была древняя традиция, освященная ещё первобытным земледельческим ритуалом. И в то же время, неизвестный комедиограф, современник Аристофана* (АРИСТОФАН (446 – 385 гг до р.х.) – греч. драматург из Афин, недруг Сократа. Написал более 40 комедий, среди них: «Всадники», «Осы», Облака», «Мир», Птицы», «Лисистрата», «Женщины на празднике Фесмофорий», «Лягушки», «Женщины в народном собрании», «Плутос» («Богатство»). В них Аристофан. протестует против гражданской войны, бичует вождей, обличает мошенников и лицемеров, ненавидит философов как «дармоедов». Благодаря его пьесам хорошее слово «демагог», иначе «предводитель народа», стало одиозным. Особо следует отметить пьесу «Лисистрата», в которой женщинам надоела война с ее бедствиями, потерей отцов, мужей и сыновей, и они составили «заговор» против воинственных мужчин: захватили государственную казну в священном Акрополе и решили, что пока идет война, они откажут своим мужьям в исполнении супружеских обязанностей. На тот момент их решительные действия возымели успех) говорит: 
«Настоящий поэт должен получше угостить зрителей, чтобы каждый ушел – как с роскошного пира, - напившись и наевшись того, что нравится, и чтобы в музыкальных соусах не было недостатка». 

Это означало, что когда зрители забывали обо всем на свете, кроме происходящего на сцене – тогда им было не до еды! Как это произошло в 494 году до н.э., когда показывали пьесу Фриниха «Взятие Милета». Содержание пьесы и игра актеров потрясла зрителей: они вскакивали с мест, громко кричали, радовались, возмущались и плакали. После спектакля Фриниха даже привлекли к суду по доносу, что он «возбудил своим сочинением народ, который не контролировал себя». Тогда «возмутитель спокойствия» отделался большим денежным штрафом и запрещением повторных представлений скандальной пьесы.
Во время спектаклей зрители ссорились из-за мест, хлопали и кричали при виде обожаемых актеров, возмущенно свистели, реагируя на «фальшь» с их стороны, и сочувственно вздыхали, выражая неудовольствие. Они открыто смеялись и радовались, если им все нравилось действие на сцене, а когда раздражались, стучали, чем попало по скамейкам. В гневе прогоняли неугодных актеров, забрасывая фруктами или даже камнями, запасенными впрок. Существовала шутка о музыканте: он просил у соседа взаймы камни для строительства своего жилища, обещая отдать после своего выступления, в надежде, что его ими забросают. Иногда сами актеры нанимали так называемую клаку, людей, которые за плату поддерживали их криками и хлопаньем в ладоши, втягивая в этот процесс остальных зрителей. Нередко клака, по заданию, освистывала неугодных кому-то актеров. Бывало, пьеса по ходу представления не нравилась, и тогда зрители шумели и требовали немедленно показать другую – за те же деньги. Если пьеса понравилась, то могли требовать её повторения… И так - до ночи, пока можно было что-то различать на сцене! 
Наградой автору за лучшую драму был черный козел – символ Дионисовых празднеств, а за лучшую комедию давали корзину смокв или амфору хорошего вина. Позднее государство и богатые ценители искусства стали выплачивать хорошие гонорары – «за верное служение народу». 

                                                 ***
Театральные состязания авторов пьес проводились в Афинах ежегодно; они укладывались в три праздничных дня, хотя желающих принять участие набиралось обычно много. Пьесы предлагались сначала на просмотр правителю-архонту - для отбора по каким-то особым категориям: проходили, своего рода, цензуру, хотя до «зажима» свободного слова дело не доходило – демократия, все-таки! Одновременно в каждом из десяти административных округов Аттики, демов, происходило назначение хорега – человека, ответственного за организацию праздничного театрального представления. Это называлась литургия* (от греч. leiturgia – повинность), отказ от которой был равносилен смертельному приговору или лишению афинского гражданства! В Народном собрании называлось имя одного из самых богатых граждан, который и становился хорегом. С этого дня он «головой» и собственным имуществом отвечал за проведение праздника: разрешал технические и организационные вопросы, из личных средств оплачивал наём и подготовку певцов, танцоров и актеров, а прочие расходы, связанные с предстоящей постановкой пьесы. Иногда хорег тратил целое состояние и разорялся, на тихую радость согражданам, поэтому иные хореги старались брать бывший в употреблении театральный реквизит напрокат у торговцев. Зато в случае успеха праздничного представления хорег рассчитывал на почет и уважение всего афинского народа - до следующего праздника и до следующего хорега. Сценической подготовкой хора занимался обыкновенно автор пьесы. 
Поначалу главной действующей единицей в спектакле был хор, состоявший из мужчин, любителей и свободных граждан. Феспид, поэт из Икарии, впервые в 534 году до н.э. на Великих Дионисиях использовал наряду с хором актера-декламатора, создав тем самым новую аттическую трагедию. Эсхил продолжил его творческую линию, добавил ещё одного актера, чем заметно принизил роль хора в спектакле. Эсхил предложил участникам хора не стоять на месте, не только петь, но ещё танцевать, проходить шествием по сцене, уточняя телодвижениями и поэзией идею и настроение пьесы. В его постановке пьеса заметно оживилась, что заметили довольные зрители. 
Особое отношение сложилось у греческих драматургов к музыкальному сопровождению пьесы. Обычно автор писал текст пьесы и музыку к ней сам, но музыка всегда уступала сценическому действию и поэзии. Затем появилось стремление превысить значение музыки над поэзией. Диалоги пьесы - разговорную речь и декламацию - пели речитативом, главные роли исполнялись актерами в унисон или поочередно с хором. Пение было простое, без «партий» или гармонии, под тихое звучание флейты, благодаря чему зрители могли услышать слова, а стихотворный текст не растворялся в песне. Всё вместе – слова, сплетающиеся в поэзии, игра актеров, музыка и танец - составляли глубокое волнующее единство. Награда за спектакль присуждалась все же драме, а не музыке! 
Хороший актер, обычно свободный гражданин, не был презираемой личностью, как случилось позднее у римлян. Он удостаивался больших почестей, и профессиональные доходы ведущих актеров были высокими, не считая подарков от богачей и власти. Они освобождались от воинской повинности, обязательной для всех граждан, пользовались правом свободного пересечения границ городов даже во время войны. 
На просмотр в афинском театре допускались авторы с новыми трагедиями; позже стали рассматриваться сатирические драмы и комедии. До полудня первого дня на сцене ставили трагедию, после чего шла сатирическая драма, вечером - комедия. То же - на второй и третий дни. Афинский зритель заранее знал содержание любой пьесы, поскольку темы черпались из мифов или реальных свежих политических событий; отличались только музыка и текст авторских произведений. Поэтому нельзя было требовать от зрителей, ни тревожного ожидания на лицах, ни каких-то особых эмоций от поэтических фраз, зато все получали удовольствие от самого представления, проявленного на сцене мастерством поэта, участниками хора и актеров. В завершении десять избранных судей, давшие клятву богам, что будут «судить по справедливости», определяли победителя. Каждый из судей писал на табличке, какие пьесы достойны, по его мнению. Таблички складывались в урну, чтобы потом председатель судейской коллегии объявил победителя. Таким образом, никто не мог заранее предсказать, кто будет судьей, и как они оценят представленные пьесы. 
И все же иногда случались подкупы и запугивание судей, обычных граждан, реагировавших на «волеизъявление» зрителей и политические соображения власти. Нередко судей «смущали» крики и аплодисменты зрителей, они боялись возмущений толпы, народного гнева, поэтому могли необоснованно дать первый приз своему земляку или любимцу публики, или, из политических соображений, в угоду господствующей партии. Платон жаловался на «театрократию, которая ведет к деградации драматургов и зрителей»... 
По окончании театрального состязания победитель и его хорег награждались почетными венками из плюща, но такой венец был почетнее царского! Победителю поэту и хорегу полагались теперь бронзовые памятники или даже целые монументы, как это случилось с богачом Лисикратом, установившим на восточном склоне Акрополя оригинальный монумент с колоннадой коринфского стиля высотой 10 метров.  
***
	В тот памятный день, когда Эсхил впервые «показался на людях», он пошел дальше своих предшественников и современных поэтов. Он совершил небольшой «переворот» в театральном искусстве - ввел ещё одного актера, дополнительно к первому, поставил декорацию, соответствующую теме пьесы, обязал актеров надеть характерные маски и надеть высокую обувь, котурны, чтобы зрители с дальних рядов могли лучше понять действие на сцене. Этим самым он сделал действие драмы более динамичным, а  образы традиционных героев Троянской войны и мифов, из которых обычно черпали сюжеты афинские трагики, более характерными и психологически углубленными. В «Просительнице» он обратился к преданию о Данаидах, где проходила основная черта его творчества – «милосердие к страждущим и упование на высшую, божественную справедливость»... 
Но свою первую награду Эсхил получил, когда ему исполнилось сорок лет, и с тех пор он безраздельно царил в греческом театре, проявляя себя в сатировской драме не меньшим мастером, чем в трагедиях. Стремясь к точному выражению своей творческой идеи, он нередко сам брался за исполнение главных ролей, и это получалось у него замечательно. Но Эсхил всегда оставался требовательным к себе, любил говорить, что «питается крохами, доставшимися ему от богатой трапезы Гомера». Когда Эсхила спрашивали, откуда черпает он своё творчество, отвечал, будто Дионис явился к нему во сне и велел служить Элладе на поэтическом поприще. Этому сообщению можно верить, если принять во внимание, что Эсхил был родом из Элевсина – священной территории проведения таинственных мистерий, посвященных богине плодородия Деметре и её дочери Персефоне. Но однажды его близость к Элевсинам сыграет с ним злую шутку.
Эсхил брался, в основном, за мифологические темы, а писал, прежде всего, о волновавших его современников размышлениях и тревогах, от решения которых зависела судьба Афин. Его всегда волновали вопросы: кто будет править городом, возрождающимся после персидского нашествия – народ-демос или аристократы из рода Евпатридов? Поэт верил в народовластие и не сомневался, что афинские граждане не должны служить никакому правителю, не допускать тиранию власти. В трагедии «Персы» (477 г. до н.э.) Эсхил воспел победу демократии над деспотизмом и, в то же время, с огорчением констатировал, что спасительное единство граждан окончилось вместе с освободительной войной. Он с сожалением отмечал, что между бедными и богатыми нарастают противоречия. 
По этой причине Эсхилу был неприятен Фемистокл, государственный и военный деятель, неожиданно сосредоточивший власть в своих руках в ущерб устоявшейся демократии. Поэт осуждал его деспотические методы управления Афинами и бесконтрольное распоряжение государственной казной, хотя и оправданные общественной необходимостью. Боясь мести со стороны Фемистокла, Эсхил уезжает на Сицилию, к друзьям, но там он, непримиримый демократ, к удивлению многих, приобрел вдруг покровительство Гиерона, скупого, недоверчивого и склонного к насилию тирана. Эсхила эти обстоятельства не смутили, он воспринимал гостеприимство Гиерона, как должное для известного поэта. Поэт дважды посещал Сицилию, где написал драму «Этнийцы», содержание которой имело отношение к сицилийским обстоятельствам. Здесь он снова поставил своих «Персов», запрещенных в Афинах, и снискал такую же громкую славу, как прежде на родине.
В 468 году до н.э. после изгнания Фемистокла из Афин Эсхил вернулся домой, где окунулся в подготовку к очередным поэтическим состязаниям. Но его ожидало большое огорчение - первую награду получил молодой и ещё неизвестный поэт Софокл. Эсхил чувствовал себя оскорблённым, хотя в его случае обстоятельства были сильнее таланта: 
… В этот день зрители и судьи увидели и услышали две трагедии абсолютно «разноречивых» авторов – Эсхила и Софокла, из которых надобно было оценить одну и сказать, какая лучшая. Это оказалось невероятно трудным делом, так как на зрительский суд были вынесены совершенно разные виды трагедийной поэзии. Софокл, не скрывавший, что сам учился на трагедиях Эсхила, показал здесь трагедию «Триптолем» - о мифическом царе Элевсина – вещь действительно замечательную. Молодой поэт применил нововведение, как в свое время сделал Эсхил – ввел в действие ещё одного актера - третьего, вследствие чего ему особенно удались характеристики отдельных персонажей. Проявился строгий драматический план, поступки героев и побудительные причины более тесно связывались между собой; действующие лица играли более дружно и направлялись к ясно определенной цели. В сравнении с Эсхилом, это было неожиданно новым театральным явлением. Но ведь и Эсхил был прежним, замечательным поэтом! 
Подошел конец состязания трагедий, а судейская чаша весов не перевесила ни в чью сторону!  И тут в театре появился архонт-эпоним* (высшее должностное лицо государства, по имени которого назывался год, за неимением летоисчисления) Кимон со стратегами, которые вернулись в тот день с о. Скирос и хотели принести жертву Дионису. Из-за вольных нравов и недостатка образования Кимон пользовался в Афинах дурной славой, но победами флота под своим началом он добился, если не большого уважения сограждан, то покорного выжидания. Судьи даже обрадовались, что появилась возможность получить мнение первого архонта, спросили, кому, на его взгляд, следует отдать первый приз. Кимон, давно недолюбливавший Эсхила за его дерзкий язык, коротко ответил, в шутку или всерьез: «Победа нужнее молодому!»…
 Раздосадованный Эсхил в тот же день засобирался вновь на Сицилию. Но афинские друзья, успокоили его, уговорили остаться. На следующий год он показал афинянам новую трилогию об Эдипе - «Эдиподею», включающую трагедии «Лай», «Эдип» и «Семеро против Фив», где изобразил единоборство человека с Судьбой, дерзкое, но фаталистически тщетное. Народная любовь и слава вновь вернулась к Эсхилу!
                                                            ***
Эсхил любил говорить: «Того лишь не хулят, кто зависти не стоит», а завистников у него было, хоть отбавляй! Оттого поэт часто конфликтовал с господствующей народной партией. По этой причине однажды архонту поступил донос от одного гражданина на Эсхила, что в некоторых драмах он «возмутительно позволяет себе разглашать таинства Элевсинских мистерий, что позволяет врагам ослабить мощь Афинского государства». Донос - обычное дело для свободных граждан Афин, и ему дали ход: в суде возбудили уголовный процесс. 
Эсхил готовился к защите на суде, чувствуя привкус цикуты на губах - за подобное преступление полагалась смертная казнь! На его стороне выступал младший брат Аминий - больше никто из друзей не рискнул защищать Эсхила! Аминий, суровый на вид, человек, конечно, волновался за жизнь брата, но знал, что говорить:
- Уважаемые судьи! Как можно обвинять в государственном преступлении члену нашей семьи, если мы, трое братьев – я, Аминий, Эсхил и брат Кинагир - храбро сражались при Марафоне за Отечество. Кинагир рукой удерживал персидский корабль, не давая ему отойти от берега, и ему отрубили руку топором. Он продолжал удерживать левой рукой. Когда ему отрубили и эту руку, он пустил в ход зубы, не отпуская корабль, пока не упал, бездыханным на землю. 

Судьи слушали со вниманием, и многие уже начали сомневаться, правильно ли они делают, осуждая Эсхила. Аминий продолжал свою взволнованную речь:
- Я там тоже воевал, не ведая страха, и был ранен. 

Аминий отбросил гиматий, оголяя изувеченное ранами тело. Кто-то из судей покачал головой, явно осуждая свое собственное пребывание на этом процессе. Другой судья воскликнул:
- Да-да, Аминий, я видел тебя на поле сражения при Марафоне! Ты был там героем, и первый из всех нас удостоился награды за отвагу! 

Афиняне, кто находился в зале суда в качестве зрителей, зашумели, захлопали в ладоши, будто находились в театре на спектакле, послышались выкрики:
- А я видел Эсхила при Артемисии и Саламине* (Артемисий – предгорная местность на о.Эвбея, здесь в 480 г. до н.э. произошло морское сражение между персами и греками, в котором ни одна из сторон не смогла одержать победу; Саламин – остров с городом между восточным побережьем Аттики и Мегарами. Во время персидской войны остров служил убежищем для афинян. В Саламинском проливе произошло знаменитое морское сражение, второе после Артемисии, греков с персами, во время которого персидский флот был  разгромлен)! Он храбрый воин, как и его братья! Эсхила - оправдать! …  Он воевал при Платеях* (Платеи – город в Беотии у подножья Киферона, где в 479 г. до н.э. греки под предводительством Павсания разгромили персов во главе с Мардонием), отстаивая свободу Афин! Я был рядом с ним!  Мы не имеем права судить Эсхила как будто он - преступник! 

Судьи прервали процесс, посовещались и вынесли решение: 
«Афины оправдывают Эсхила в несовершенном им преступлении. Доносчика на Эсхила, за недоказанностью его преступления, подвергнуть денежному штрафу».
                                                        ***
Эсхил написал еще несколько драм, из которых «Орестейя» доставила ему в 458 году очередную блестящую победу в Афинах. Но громкую славу поэту принесли «Прометей прикованный» и «Прометей освобожденный», хотя в них он высказывается как безбожник, когда Прометей обвиняет Зевса в жестокости за свои страдания. Эсхил противопоставляет человеческую волю «неотвратимому божественному року», говорит о человеческом страдании как о сорванном «плоде с древа познания»; провидение для него означает лишь терзание собственного сердца. В этом заключается объявленная Эсхилом война между знанием и суеверием, просвещением и темнотой, гением и догмой. Это был мятеж мысли против традиционной веры и суеверий:

«Когда сила соединится со справедливостью, это будет сильный союз» 

Эсхил умер от старости и погребен в сицилийском городе Геле. Но существует предание, будто он «убит орлом, который летел в небе и держал в когтях черепаху: орёл бросил добычу в надежде разбить панцирь, а попал на голову поэта, приняв ее за крепкий камень»...

ЧТО МОЖЕТ ЗАЩИТИТЬ ПОЭТА. 
	Поэт Софокл (496-406 гг. до н.э.) обрел известность в Греции после того, как в двадцать восемь лет, впервые участвуя в театральном состязании, обошел самого Эсхила. Его отец Софилл, состоятельный владелец оружейной мастерской, дал сыну хорошее образование. Одним из его учителей был Лампр, знаменитый музыкант. В юности Софокл проводил много времени в гимнасии, совершенствуя свое тело под наблюдением профессиональных тренеров – без музыки и гимнастики невозможно представить культурного эллина! В составе хора юношей Софокл исполнял пляски и торжественное песнопение на праздничных торжествах в Афинах, посвященных выигранному морскому сражению с персами у Саламина (480 г. до н.э.). 
После своего первого поэтического успеха он старался писать трагедии лучше Эсхила. Когда это у него получалось, а когда – нет, но сограждане с теплотой относились к его поэзии, считая её чистой и выразительной, соответствующей характерам жителей Аттики. На это указывает то обстоятельство, что после представления «Антигоны» Софокла, когда ему исполнилось пятьдесят четыре года, граждане назначили его военачальником войска, выступившего против жителей Самоса; несколько лет спустя поэт занимал должность главного гелленотамия, или главного хранителя военной союзной казны.
Он был одним из самых плодовитых трагиков своего времени: по достоверным данным, Софокл оставил около ста тридцати пьес – трагедии и сатирические драмы, помимо небольших стихотворений, пеанов, праздничных песен, и сочинений в прозе. Известны семь трагедий: «Антигона», «Царь Эдип», «Электра», «Трахинянки», «Аякс», «Филоктет» и «Эдип в Колоне», а от остальных дошли разрозненные части. Сюжеты для пьес он черпал из эпического цикла, в основном из мифов, легенд и аттических сказаний.… 
	Для биографов история жизни Софокла полна «белых пятен», но достоверно известно, что, будучи в пожилом возрасте, когда мужчину ещё тянет к радостям жизни, он влюбляется в красавицу Феориду, известную в городе гетеру, опытную соблазнительницу мужских сердец. Дело, как говорится, житейское, но его неожиданное увлечение заставило забыть о собственной семье, жене и детях. Поэт перебрался в дом возлюбленной на постоянное жительство и начал питать чуть ли не отцовские чувства к ее сыну Аристону, в ущерб внимания собственному Иофонту. Иофонт, уже достаточно взрослый человек, подал жалобу в судейскую коллегию, обвиняя отца в том, что он «выжил из ума», а значит, недееспособен: в случае удовлетворения жалобы сына Софокл терял не только родных детей и супругу, но и право распоряжения собственным имуществом. А это ему было не к чему! 
Пришел день суда. Выслушали претензии Иофонта, его свидетелей. Настала очередь защищаться Софоклу. Он долго не начинал, словно оробел. Судьи забеспокоились – возможно, прав Иофонт, когда говорил здесь о душевном состоянии отца? Пауза в заседании, казалось, затянулась непозволительно, но Софокл, как хороший актер на сцене, видом своим дал понять присутствующим, что сейчас скажет что-то очень важное… 
Он не стал оправдываться перед сыном и ближайшими родственниками, которые тоже присутствовали на процессе, не просил снисхождения у судей, ссылаясь на свою значимость для общества, а сказал такие слова:
- Чтобы убедить вас, уважаемые судьи, что поступок мой не есть следствие моей невменяемости, а лишь движение моего любящего сердца, я прочитаю вам свою недавно законченную мной трагедию.

Софокл поднял голову, устремив взор поверх присяжных судей, свидетелей, публики. В зале зазвучали напевные строки… Это была его трагедия «Эдип в Колоннах* (*Колонны – город в Троадах, М.Азия)». Он читал трагедию от начала до конца в течение долгого времени, гораздо более чем разрешалось судебными положениями для защиты. В судебных часах, клепсидре, стоявших здесь же, вода давно закончилась, но никто не подумал остановить поэта, который чувственно проживал здесь чужие жизни своих героев. Голос его временами гремел, словно медная труба в сражении, потом затихал, страдая, следом, выплескивался бурными эмоциями и куда-то звал, не ведая, как выбраться человеку из беды, что нагрянула вдруг…
Когда Эсхил закончил, в зале суда долго еще стояла тишина, какая может сотвориться в театре, до предела заполненном чувственными зрителями. Судьи встали со своих мест и зааплодировали поэту. Публика тем более осталась равнодушной, кое-кто плакал…
Софокла оправдали. После оглашения решения, поэта подхватили на руки и понесли из зала суда, как триумфатора. Небывалый случай! Недоставало ещё головного лаврового венка! 
Иофонт ушел с процесса, посрамленный, хотя это обстоятельство не согрело душу Софокла.
	                                                  ***
	Софокл дожил до девяносто одного года. По поводе его смерти существуют несколько версий. Якобы, он умер от радости по поводу одержанной им победы в очередном поэтическом состязании. По другой версии, у него не выдержало сердце при чтении своей трагедии «Антигоны». И, наконец, он поперхнулся застрявшей в горле виноградины – на этот случай показывают сразу несколько античных авторов.- 
Афиняне учредили в честь Софокла священный культ, почитая его как божество: соорудили святилище и обязали граждан приносить ежегодную жертву. Впоследствии оратор Ликург убедил афинян поставить в театре Диониса  статуи трех знаменитых трагиков своего времени – Эсхила, Софокла и Еврипида, и в публичном месте хранить тщательно выполненные копии их трагедий. 

МОЯ ИСТОРИЯ ПОСЛУЖИТ ИСКУПЛЕНИЕМ. 
Спарта начала войну с Афинами в 424 году до н.э. ради гегемонии - политического влияния среди греческих городов. Её талантливый полководец Брасид совершил смелый переход из Пелопоннеса на север Греции в Халкидику, где афиняне имели свои колонии и гарнизоны. Это побудило Аканф, Стагиру и другие союзные афинянам города восстать против них в надежде на мягкое покровительство Спарты. Немедленно царь Фракии Севф и македонский царь Пердикка напросились в помощь спартанцам, чтобы окончательно расстаться с опекой Афин. 
А в это тревожное для афинян время в Афинах срочно набиралось гражданское ополчение, избирались его полководцы, стратеги. Фукидид был владельцем богатых золотых приисков во Фракии, и ему не было безразлично, кто будет хозяйничать в этих землях. Поэтому, он первым откликнулся на призыв Собрания вступить в войско, хотя не имел к военному искусству навыков, боевого опыта или командирского образования. Даже тогда, когда ему поручили командовать афинским флотом, направлявшимся к Амфиполю, форпосту афинских владений во Фракии, он не отказался. 
                                                      ***
Родился Фукидида в 471 году до н.э., но есть ещё год 451-й, по другим сведениям. В родословной его семьи был царь Фракии Олор, ставший почетным гражданином Афин «за особые заслуги перед афинским народом». Отец, которого звали тоже Фукидид, был зятем Кимона, знаменитого в Афинах военачальника, героя войны с персами; возглавил аристократическую партию в противостоянии с Периклом. Мать звали Гегесипилой, и бабушка Фукидида Младшего тоже происходила из знатного фракийского рода. Как сообщал Плутарх, семья Фукидида, связанная по происхождению с Фракией, имела здесь богатые владения, в основном, обширные сельскохозяйственные поместья и золотосодержащие прииски. Это отражалось на их имущественном состоянии, влиянии среди фракийских вождей, и вызывало уважительное отношение афинян. Фукидид получил в Афинах прекраснейшее образование, слушал речи знаменитых современников – оратора Антифонта, философа Анаксагора и софистов Протагора и Горгия из Леонтин. 
На молодого Фукидида обратил внимание правитель Афин Перикл, который пригласил его в свое окружение. Так богач из Фракии оказался в зоне внимания афинского общества, которое оказало ему честь, поручив военное командование боевым флотом. 

По неопытности или по иной причине, вместо того, чтобы сразу идти на помощь афинскому гарнизону в Амфиполе, Фукидид решил караулить спартанские корабли у острова Фасоса, в двенадцати стадиях от города.  Стратег гарнизона Эвкл посылал к нему гонцов, умоляя о поддержке, но флотоводец продолжал действовать по собственному плану, выжидал удобного момента. Тем временем Брасид взял город – скорее не отвагой своих воинов, а предательством его жителей. Когда же Фукидид решился придти на выручку Эвклу, было поздно…
Фукидид затеял запоздалое сражение с флотом противника у стен Амфиполя, когда спартанцы Брасида уже укрепились, за ними находился крепкий тыл – покоренный город. Пытаясь отбить Амфиполь, Фукидид едва не погубил своё войско и корабли. Так бесславно закончилась его военная карьера.
А по возвращению в Афины его ожидал суд. Народ Афин обвинил своего незадачливого военачальника… в государственной измене, поскольку сограждане считали его действия преступно умышленными. По афинским законам, если Фукидид признавал свою вину, он должен добровольно отправиться в пожизненное изгнание. Если  защищался, доказывая невиновность, судьи решали его участь. Фукидид не пожелал испытывать судьбу, оставил Афины, привычные дела и привычки, друзей и поселился в родовом поместье во Фракии. Вдали от суеты и общественно полезных забот он начал писать свой знаменитый труд «История Пелопоннесской войны», сделавшая его имя бессмертным.
             В изгнании Фукидид прожил двадцать лет, и почти всё это время он находился во Фракии, в своем имении Скапте Гиле; за исключением нескольких «вылазок» в другие города и страны в поисках исторического материала. Он не скучал и не нуждался в шумном обществе людей, столичной суете, поскольку был занят важным делом -  день за днём записывал знаменательные события длительной Пелопоннесской войны между греками. Делал он свое дело честно, беспристрастно излагая со стороны своё восприятие войны, её губительных последствий, поведение людей. Делал это он не как писатель, а как участник описываемых событий, с намерением подчеркнуть свою близость к тем людям и событиям. Он скрупулезно собирал сведения и документы о военных действиях сторон, вел переписку с участниками войны, солдатами и военачальниками, стараясь как можно реальнее представить картину сражений, приглашал в гости очевидцев, чтобы иметь возможность правдиво, как он считал, излагать события тех лет. Чтобы освежить впечатления, Фукидид посещал Македонию, Пелопоннес и Спарту, был на юге Италии и в Сиракузах на Сицилии – везде, как историк, исследователь, а потом уже – как писатель.  
                                                            ***
Когда срок его изгнания завершился, Фукидид возвращается в Афины. Он не был здесь двадцать лет! Казалось, надо броситься к старым знакомым, восстанавливать прежние связи, искать общение с представителями власти. Но его уже мало интересует действительность, он весь – в прошлом, в своих описаниях жестокой и, как многим казалось, никому не нужной Пелопоннесской войны. Он садится за рукопись книги под названием «История», редактируя собственные записи в дневниках, свой изнурительный труд в изгнании. Книгу начинает словами:
«Фукидид афинянин описывает войну пелопоннесцев с афинянами с самого её начала, полагая, что она будет важной и более достопамятной, чем всё ей предшествовавшее»…

Фукидид писал историю не для себя, чтобы прославиться как писатель, он осознавал груз ответственность за оценку событий, за историческую правду. Он был уже в возрасте, семьдесят пять лет, спешил, понимая, что может не успеть закончить задуманную перспективу военных коллизий и отношений между политиками, обществом и народами. Всё равно не успел, остановившись на записях 411 года. После публикации его труда историки Ксенофонт, Феопомп, Критипп и другие подхватили эстафету, продолжив историю греческих и греко-персидских войн с того времени, до которого довёл Фукидид.
Как человек безумного времени, писатель считал войну нормальным общественным состоянием, объясняя её природу тем, что в человеке уже с рождения заложено стремление захватить «что-либо, и побольше». Любое человеческое общество состоит из отдельных людей, пишет он, а человеческая натура стремится к превосходству! Отсюда, мир есть неустойчивое положение: как только образуется преобладание сил над остальными в каком-либо государстве, это мирное состояние нарушается! Человечеством управляет грубая сила, поэтому война и справедливость – предметы несовместимые. Сильные государства без церемоний нарушают нейтралитет малых городов, и тогда слабые народы становятся жертвами сильных. 
Однако Фукидид отмечает, что последствия войны, особенно междоусобной, ужасны. Он заявляет с убеждением, надеясь, что его сочинение «пойдет на пользу как поучение для государственных деятелей на случай возникновения подобных обстоятельств». Особенно опасны затяжные войны, говорит писатель, когда происходит резкое смещение равновесия сил борющихся сторон, их моральное разложение. Наступает переоценка всех общественно значимых ценностей, когда доблесть, гуманность и любовь к отечеству при столкновении с аморальной исторической действительностью исчезают. Они вырождаются и, как результат, это приводит к изменению человеческой натуры, которая обретает звериную сущность. Сначала это явление проявляется в быту, затем и в политике. Пример тому, Афины: честолюбие, жадность, корыстолюбие людей, пришедших в политику, сделало Афины самым ненавистным государством Эллады. Теперь вся Эллада единодушно желала уничтожения мощи афинской державы.
Фукидид представил Пелопоннесскую войну болезнью, поразившей общество после многих лет пренебрежения моральными нормами. Например, он объясняет, почему на территории Аттики редко случаются войны:
«Ввиду скудности почвы, Аттика искони наслаждалась свободой от внутренних раздоров и вторжений». 

В то же время писатель видит причины междоусобных войн в Греции в классовой и политической борьбе: «Пелопоннес и Афины полны молодёжи, чья неопытность побуждала их взяться за оружие»… Видя, как легко вошли в обычай насилие и предательство, в чем имел он богатый жизненный опыт, историк пришел к мысли, что и победы, и поражения определяются не стратегами или воинами, а игрой политиков либо капризом толпы:
«…Демократы избивают тех сограждан, которых они считают врагами, обвиняя их в покушении на демокартию, а в действительности же некоторые были убиты из-за личной вражды, а иные – даже своими должниками из-за денег, данных им в долг… Отец убивал сына, молящих отрывали от алтарей и убивали тут же… 
Одни злодеяния были вызваны местью правителям, которые управляли неразумно, как тираны, проявляя больше произвола, чем умеренности, и вызывая ненависть угнетенных. Другие порождало стремление избавиться от привычной бедности и беззаконными способами овладеть добром своих сограждан. Иные совершались не из алчности, но в силу взаимной вражды друг к другу людей разного положения, которые доходили до крайности в своей неумолимой жестокости. Человеческая натура, всегда готовая преступить законы, теперь попрала их и с радостью выявила необузданность своих страстей, пренебрегая законностью и справедливостью и враждуя со всем, что выше её… 
Причина всех этих зол - жажда власти, коренящаяся в алчности и честолюбии главарей партий у которых на устах только красивые слова: «равноправие для всех» и «умеренная аристократия»… Они утверждают, что борются за благо государства, в действительности же ведут лишь борьбу между собой за господство. Всячески стараясь при этом одолеть друг друга, они совершают низкие преступления»… 

Он убеждает читателей, что «история как наука призвана служить уроком для человечества, поскольку все изложенное в книгах может произойти вновь». 
Поневоле став писателем, Фукидид дал Греции самую выдающуюся хронику Пелопоннесских войн, которую впоследствии отнесут к лучшим историческим трудам древности. Приняв историю от Геродота, завершившего описание Персидских войн, Фукидид продолжил её; он будто знал, что его имя не останется в забвении, так как оставил в конце запись:
«Мой собственный труд чужд басен, не столь приятен для слуха и создан не для того, чтобы звучать в скоротечном состязании…  Если мою Историю сочтут полезной те, что ищут точного знания о прошлом ради постижения будущего, которое в ходе человеческих дел походит на прошлое, пусть и не являясь точным его отображением, - я буду доволен. В конце концов, я написал свой труд не затем, чтобы удостовериться сиюминутной похвалы, но чтобы он стал достоянием веков».

Судя по его «Истории», ему всё удалось...

НА ЧЕМ СИДИШЬ, ЦАРЬ?
	Спарта всегда славилась отважными воинами, мудрыми правителями и неподкупными полководцами. Но однажды произошел случай, когда спартанцы привлекли своего царя к ответу, осудив на смерть … 
                                                 ***
Закон тех лет требовал, чтобы на престоле сидели одновременно два царя - для Спарты не в диковинку соправление, ибо оно приносило больше пользы, нежели единоличная власть. Один успешно воевал, другой в это время занимался делами внутренними, не менее важными, чем война. А если была нужда, каждый царь набирал для себя войско, и тогда оба шли воевать, чтобы после войны можно было похвастаться друг перед другом военными заслугами и трофеями. Но всегда один царь бдительно следил за другим, ловил каждый промах. Такое поведение устраивало спартанцев, поскольку вражда двух царей гарантировала «открытость» исполнения государственной службы.  
В V веке престол Спарты занимали два царя - Клеомен и его младший брат Дорией. 
Так распорядился их отец, царь Анаксандрид: Клеомен был несколько слабоумен, а Дорией, наоборот, обладал здравым рассудком, с детства стремился к первенству. Но Дорией отказался делить власть в Клеоменом и отправился вместе с колонистами на Сицилию, обустраивать собственное царство. Здесь нашел он свою смерть от меча карфагенянина.
После смерти Дориея соправителем Клеомена стал Демарат, как ближайший представитель царской династии. Но теперь Клеомена не устраивал «сотоварищ» на престоле, и он вступил в сговор с Левтихидом из царской ветви Эврипонтидов с намерением избавиться от Демарата. Клеомен пообещал возвести Левтихида на престол, если Левтихид под клятвой подтвердит, что Демарат – незаконнорожденный сын царя Аристона. 
Левтихид, внук знаменитого царя Спарты Агесилая, по своей отдаленности от правящей семьи законных оснований стать царем не имел и об этом, кажется, не мечтал. В молодости он обручился с дочерью Хилона, самого влиятельного человека в Спарте, но свадьбу расстроил Демарат, которому тоже приглянулась его невеста: он оклеветал Левтихида перед невестой, потом сам женился на ней. Левтихид затаил месть и  ждал только момента, чтобы нанести ответный, но уже смертельный удар. Этот момент наступил!
У Демарата действительно существовала такая проблема, потому что его отец Аристон отобрал у своего друга Агета его красавицу жену. Через десять лунных месяцев женщина родила сына, которого назвали Демаратом. Когда отцу об этом сообщили, он заседал в Совете с эфорами* (* эфоры - пять высших должностных лиц Спарты, избираемых на год) и, «по пальцам посчитав месяцы» якобы воскликнул: «Это не мой сын!». Но это было произнесено при эфорах, а при народе царь никогда себе этого не позволял, тем более, что с годами мальчик стал всё более походить на Аристона. Однажды Аристон уже при эфорах сказал, что он говорил тогда «по неразумению»...
Демарат царствовал шестой год, когда Левтихид призвал эфоров, чтобы они сообщили народу Спарты «правду», которую слышали от Аристона в день рождения Демарата. Запуганные Клеоменом эфоры «вспомнили» эти слова, но спартанцы уже любили Демарата, они не хотели верить услышанному. Было решено послать делегацию в Дельфы, чтобы получить оракул по этому поводу. Клеомен и в этом священном для каждого эллина месте сумел договориться с богами, в результате чего Демарата объявили  незаконнорожденным сыном Аристона. 
Народ отказал Демарату в наследовании престола, но не отправил в изгнание, на что рассчитывал Клеомен, а дал другую государственную должность. По  рекомендации Клеомена, вторым царем поставил Левтихида. Левтихид на другой день прислал слугу к Демарату, чтобы спросить, как ему нравится новая должность после царской. Демарат спокойно ответил:
- Передай своему хозяину, раб, что Демарат уже изведал обе должности, а Левтихид еще не знает, кем станет после. 

Понимая, что Левтихид не оставит его в покое, Демарат покидает Спарту, чтобы стать советником «по греческим вопросам» у персидского царя Дария. Через десять лет другой царь Персии Ксеркс, сын и преемник Дария I, взял Демарата на войну с греками. Дальше история теряет след Демарата.
В 491 году Клеомен окончательно повредился умом: в приступе безумия он покончил с собой - видно, боги наказали за зломыслие против Демарата. После Клеомена спартанский престол занял его младший брат Леонид I, который в первые десять лет царствования ничем себя не проявил, но зато навеки обессмертил имя своим последним сражением с персами в Фермопилах (480 г. до н.э.). 
                                                       ***
А Левтихид был царем Спарты двадцать два года. Он успел сходить с Клеоменом в поход против Эгины* (*Эгина - одноименные город и остров, расположенный в Сароническом заливе перед Аттикой), жители которой поддерживали отношения с Дарием во время его нашествия на Грецию. Эгинцы не посмели сопротивляться, и цари, ограбив город, выбрали в заложники десять эгинцев, самых богатых и знатных. Пленных цари неожиданно передали афинянам, злейшим врагам Эгины.
Узнав о неожиданной смерти Клеомена, эгинцы отправили в Спарту послов, которые подали эфорам жалобу на Левтихида по поводу судьбы заложников. Дело принимало серьезный поворот, поскольку он и Клеомен превысили царские должностные полномочия – заложники должны были находиться в Спарте. Клеомена уже нет, выходит, отвечать Левтихиду! 
Состоялся суд, признавший Левтихида виновным, так как он «причинил эгинцам великую несправедливость, и за это его следует выдать в Эгину вместо заложников, задержанных в Афинах»…
  Эгинцы удовлетворились решением и выслали в Спарту своих воинов для сопровождения низложенного царя. Но один пожилой спартанец по имени Феасид сказал им:
- Задумайтесь, эгинцы! Вы хотите увести спартанского царя, которого в гневе вам выдали его сограждане? Поберегитесь, если вы это сделаете, когда спартанцы одумаются, они могут погубить вашу страну!

А эфорам сказал другое:
- Постойте, спартанцы! Если вы будете выдавать своих царей по первому требованию ваших врагов, в Спарте их скоро не останется, и тогда спартанцев постигнет большая беда! 

Эгинцы поразмыслили над словами Феасида и отказались от своего намерения. Правда, договорились с Левтихидом, что он вернет  из Афин заложников на Эгину. 
Пришлось Левтихиду посетить Афины и потребовать выдачи «своих» эгинцев. Афиняне не желали выдавать их, выставляли разные отговорки: «заложников выдавали два спартанских царя, поэтому пусть второй царь, Клеомен, тоже даст согласие», словно они не знали, что Клеомена уже нет в живых. Левтихид, убедившись в неискренности афинян, сказал им:
- Если вы не отдадите мне эгинцев, знайте, что поступаете вы несправедливо, а если отдадите – справедливо. А теперь поступайте, как считаете нужным! Но я расскажу вам, что произошло в Спарте за три поколения до нашего времени с добром, оставленным по договору на хранение одному честнейшему и выдающемуся во всех отношениях человеку по имени Главк, сын Эпикида. 

И Левтихид рассказал афинянам о том, как в Спарту к Главку явился богатый милетянин, который оставил у него половину своего состояния в золотых монетах «под честное слово». Милетянин просил отдать деньги тому человеку, кто покажет Главку «опознавательные таблички». Прошло много лет. Оказывается, тот милетянин умер, и к Главку прибыли сыновья его, показав «таблички». Но Главк, не моргнув глазом, ответил, что он не знает их отца, отец никогда к нему не приходил и денег никаких не давал. Главк даже поклялся богами! Юноши возмутились, пытались вразумить Главка, вернуть его к честности, но зря. С тем сыновья и вернулись в Милет, горюя по потерянному наследству.
Но Главк все же засомневался, правильно ли он сделал, что совершив клятвопреступление, присвоил чужие деньги. Он отправился в Дельфы, просить совет у прорицательницы Пифии. Услышал Главк такие слова: 
- Кто вероломную клятву совершит и деньги присвоит, того смерть ожидает скорая,  с корнем весь дом и род погубит…  А доброклятвенный муж и потомство поставит благое… 

Испугался Главк, совершил богатые жертвоприношения, попросил у Зевса прощения. Вернувшись домой, послал в Милет своего человека, с которым передал сыновьям деньги их отца. «А дал ли бог ему прощения, - продолжил рассказ Левтихид, - видно сейчас, так как знает каждый спартанец, что теперь нет ни дома Главка, ни его потомства – с корнем вырван род его! Поэтому, афиняне, всякому, у кого требуют возвращения заклада, следует думать только о том, чтобы вернуть его собственникам». Но афиняне не стали разгадывать слова Левтихида, и пришлось ему возвращаться в Спарту, ни с чем. А в Спарте эфоры сказали эгинцам, чтобы они теперь сами разбирались с Афинами по вопросу своих заложников.
Левтихид вернулся на престол, заполняя года своего царствования войнами с врагами, которых у Спарты имелось множество. Но самыми славными в его биографии делами спартанцы считали его участие в войне с персами. 
Он командовал союзным греческим флотом, преследовавшим персидские корабли после знаменитой Саламинской битвы. Участвовал в Самосской морской операции, в битве у Микале, когда греки разгромили шестидесятитысячное сухопутное войско персов под командованием Тиграна, сожгли все вражеские корабли, спрятанные персами на берегу. В блеске национальной славы Левтихид вернулся домой, откуда вновь отправился на север Греции, в Фессалию, которая давно влекла спартанцев обилием золотых и серебряных рудников. Поход начался удачно, поскольку вожди фессалийских племён не могли объединиться и дать отпор. Фессалия вскоре могла оказаться под безраздельным влиянием Спарты, но произошла непонятная история, та самая …  
	Вот уже несколько дней, как спартанские воины, обложив фессалийский город, требовали от жителей его сдачи и покорности. Фессалийцы упорствовали, тянули со сдачей, надеясь на запасы продовольствия и крепкие стены. Штурмов городов по тем временам не производилось, так как еще не были придуманы тяжелые осадные машины и соответствующая тактика нападения на стены. И вот, когда обеим сторонам уже, казалось, надоело противостояние, в спартанском войске прошел слух, что назавтра жители могут открыть ворота.   
Левтихид созвал у себя в просторной палатке Совет командиров. Они быстро собрались, надеясь услышать от царя обнадеживающие новости. Левтихид сидел у дальнего края палатки на кожаном мешке, накрытым персидским ковриком, хотя у него имелся складной стул. Мешка раньше здесь не замечали. Не вставая с него, и без вступлений, царь объявил, что продолжать военные действия против фессалийцев не имеет смысла: у них большая армия, и сражаются они храбро, и продовольствия у них много, и стены прочные – ничем не возьмёшь. «Мы не можем здесь долго задерживаться, - сказал царь, - впереди зима. Вернёмся сюда, когда позволят обстоятельства». И распустил Совет. 
Никто из военачальников не ожидал такого разговора с царем. Войско было настроено на скорую победу, и солдаты возмутятся, если им не дать настоящего объяснения! Поднялся шум, громкие возгласы - «Позор!», а кто-то обвинил царя в трусости. Всё это время Левтихид не вставал со своего сидения, мешка. Страшная догадка мелькнула у Эврикрата, старейшего военачальника: он ткнул мечом в тугой бок мешка - оттуда с характерным звоном посыпались… золотые монеты! Измена!
	Совет военачальников арестовал Левтихида и его золото. Поутру царя отправили в Спарту, войско передали под начало Эврикрату, который приказал воинам захватить город. 
В Спарте суд эфоров приступил к допросу Левтихида, готовя ему суровое наказание. Поскольку царей ещё никто в тюрьму не сажал, его содержали под охраной дома. Он решил не дожидаться справедливого возмездия, сбежал в Тегею, где умер, опозорив своё имя и весь свой род.
Правда, спартанцы оказались незлопамятными. После Левтихида на престоле прямых преемников не оказалось, потому что его сын Зевксидам погиб ещё при жизни отца, оставив в наследниках своего малолетнего сына Архидама. У Левтихида была вторая жена Евридама, которая родила дочь Лампито. Левтихид отдал Лампито в жены своему внуку Архидаму, и он уже, этот сын Зевксидама, Архидам II, в 469 году стал царем. 

КИРПИЧ ОТ МАТЕРИ. 
Спарта ликовала со всей Грецией, когда 26 сентября 479 г. до н.э. в битве при Платеях объединённое войско греков нанесло сокрушительное поражение персидской армии. В этом была большая заслуга замечательного спартанского полководца Павсания, сына Клеомброта из царского рода Агидов. Через двенадцать лет спартанцы заживо замуровали своего правителя Павсания в святилище Афины, а первый кирпич в кладку принесла его родная мать… 
                                                                        ***
Клеомброт был младшим братом царя Леонида I, погибшего в 479 году до н.э. героической смертью в Фермопилах. У Леонида  остался малолетний сын Плейстарх, которого спартанцы провозгласили своим царем, а его опекуном и регентом Спарты назначили Павсания, способного на добрые деяния человека с высокими устремлениями. 
	Когда Мардоний, полководец персидского Дария Гистаспа и его зять, пришел в Грецию с трёхсоттысячной армией, греческие города доверили Спарте верховное командование, а Павсания назначили главным стратегом союзного войска. Поначалу персы вторглись в Фессалию, затем напали на Афины, вторично разрушив город, после чего повернули в Беотию, где решили дать сражение грекам у подножия горы Киферон у Платей. 
В распоряжении Павсания находились всего тридцать девять тысяч гоплитов* (*гоплит - тяжеловооруженный пехотинец), из которых пять тысяч - спартанцев, и ещё семьдесят тысяч легковооруженных воинов, в том числе тридцать пять тысяч илотов из Спарты, вооруженных пращами, луками и дротиками. Следует отметить, что под началом у Мардония помимо персидских воинов были подвластные греки - македоняне, фессалийцы, фокейцы. 
Союзное войско Павсания заняло позиции напротив персидской армии. Персы ожидали нападения греков, а греки почему-то не торопились начинать сражения. Осознавая огромную количественную разницу в силе, Павсаний избрал выжидание, дал команду укрепиться на месте. Изучал построение персидской армии, определял уязвимые места и лишь давал команды, мелкими стычками, «комариными укусами», наносить болезненные удары, выявляя в чем-либо слабость противника. Этими действиями он долго не давал персам развернуться для основного сражения. Персидские воины, зная о своем численном превосходстве, выкрикивали издевательства, называя греков женщинами за нежелание сражаться в открытом бою. Да и свои, греческие военачальники, особенно из афинян,  упрекали Павсания в трусости,  говорили, что он позорит Спарту. Павсаний не поддавался ни на провокации врагов, ни на обвинения союзников. 
Наконец, персам надоела неопределенность, и они устремились на греческие построения. Павсаний отдал приказ не вступать в близкий бой, а быстро и без потерь отступать, увлекая персов в погоню. Мардоний не понял его замысел, ему показалось, что греки струсили. Персы, настигая бегущих, чувствовали вкус победы, но вдруг отступающие неожиданным маневром обернулись и тут же бросились вперед, с ожесточением поражая врагов, увлеченных легкомысленной погоней. Неожиданно ситуация сложилась в пользу греков. К тому же спартанец Аеймнест камнем из пращи попал в голову Мардонию. Командующий персов упал замертво; среди его кружения началась паника, и в этот момент Павсаний приказал наступать всеми наличными силами. Теперь уже персидские воины в замешательстве начали отступление, бежали, бросая оружие. 
После сражения Павсанию предложили распять труп Мардония на кресте, как это сделал царь Ксеркс с телом Леонида. Павсаний произнёс:
- Предание бесчестию трупа воина не дает славы победителю. Такое поведение приличествует варварам, но никак не эллину. 
- А как же Леонид, наш храбрый царь? – возражали Павсанию. - Он не будет отомщён?
- Что же касается царя Леонида, он уже отомщен множеством трупов персов, что вы видите сейчас здесь. 

Рассеявшаяся по округе персидская армия оставила победителям богатые обозы. Десятую часть получил Павсаний, как главнокомандующий, остальное разделили между союзниками. Все были очень довольны! Павсанию досталась роскошная палатка Мардония и другое добро: дорогая утварь и посуда, ковры, картины и украшения. К тому же, штат прислуги: евнухи, рабы, наложницы, повара, музыканты. Павсаний приказал приготовить в персидской палатке пир, такой, будто сам Мардоний будет принимать гостей по случаю своей победы. Слуги исполнили приказ, и когда Павсания увидел обилие ослепительно блестящих золотых и серебряных столов, дорогие блюда с едой и напитками, он изумился такому великолепию. Тогда же он распорядился рядом выставить столы со скромными спартанскими блюдами и питьём, пригласил военачальников. Сказал, со смехом показывая то и другое:
- Эллины, я пригласил вас для того, чтобы доказать вам глупость персидского царя и его полководцев. Посмотрите, они имели такой богатый и обильный стол, а пришли к нам, чтобы отнять наш бедный!
                                                               ***
После изгнания персов за пределы Греции стратеги делили меж собой славу, кому из них она более заслуженна в сражении при Платеях. Спорили до хрипоты, не забывая укорять Павсания в нерешительности, а друг друга - в отсутствии храбрости. В почетные венки достались храбрым жителям самих Платей, стойко выдержавших мощнейший удар главных сил персов. Павсания «обделили» славой, поскольку не все греческие военачальники правильно поняли его гениальный замысел. Тогда он, обидевшись на всех греков, выделил из своей добычи золотой жертвенный треножник, на котором сделал надпись:
«Я, Павсаний, стратег из Спарты, предводитель греков, поразивший персов и мидян на поле Платей, посвящаю этот трофей Фебу (Аполлону)». 

Треножник выставил в храме Аполлона, в Спарте, как напоминание согражданам о своём полководческом гении. Участвовавшие в сражении полисы, узнав о его поступке, заставили спартанцев уничтожить эти слова и сделать другое посвящение. В новой надписи были перечислены тридцать один город-государство, которые героически сражались при Платеях. 
	После Платей Павсаний в качестве полководца отправился против Фив, союзников персов в последней войне. На другой год Павсанию предложили командование объединённым флотом союзников, и на этом поприще он проявил свой талант, изгнав уже весь персидский флот из зоны эллинского влияния. Ему пришлось осаждать Кипр и Византий, где имелись хорошо укрепленные гавани персов, но он их завоевал. Правда, в Византии его пребывание неожиданным образом затянулось… 
Византий был основан между Пропонтидой и бухтой в Боспоре Фракийском (т.н. Золотого Рога) греками-мегарцами двести лет назад до описываемых событий. Павсанию город понравился - место удобное и стратегически важное, - и он решил обосноваться здесь до конца дней своих. Византий представлял печальное зрелище: разорённый персами и серьёзно разрушенный в последних баталиях. Но благодаря усилиям Павсания город скоро расцвел, возвысился над другими городами в этой части эллинского мира; сделался, если не колонией Спарты, так военной ставкой её полководца. 
Но близость к Персидской державе, где правящая знать погрязла в роскоши и разврате, серьёзным образом повлияла на привычки скромного в недавнем прошлом спартанца. Победитель персов быстро перенял азиатские привычки, повёл себя, как восточный деспот; примерялся к роскоши, оставленной во дворце прежними властителями: надевал расшитые золотом персидские наряды, знакомился с изумительной восточной кухней, благо искусные повара находились рядом. Он быстро привык ко всему азиатскому, ему особенно стали приятны земные поклоны, что вызывало негодование у эллинов. Павсаний завел личную стражу из рослых темнокожих египетских наемников, отказавшись от преданных ему спартанцев. 
Он не думал уже о могуществе свое родины Спарты, не вспоминал о войне с персами, зато пребывал в приятном расположении духа, покое, открыто проявляя пренебрежение к эллинским обычаям. Его состояние отражалось на уважении к Спарте со стороны её союзников, потому что, наблюдая проявление интереса Павсания к Персии, они больше склонялись к покровительству Афин. 
До спартанцев стали доходить слухи о том, что Павсаний разъезжает по городу с великолепием восточного деспота и даже завёл тайные сношения с Ксерксом. Странное превращение героя недавней войны с персами очень тревожило граждан Спарты. Эфоры, строгие блюстители законности и общественной нравственности, призвали Павсания для объяснений в Спарту.
	Павсаний, всё еще регент и гражданин Спарты, опекун несовершеннолетнего царя, подчинился эфорам. В 472 году он отбыл в отечество, готовя себя в дороге к защите от обвинений. По дороге завернул в Фермопилы, где разыскал затерянное захоронение царя Леонида, откопал прах, привёз в Спарту. Это был неожиданный в глазах обвинения шаг с его стороны, ибо он смягчил обстановку вражды по отношению к себе. Спартанцы оказались благодарными за встречу с памятью царя Леонида. Спарта занималась захоронением останков героя Фермопил, жертвоприношениями и поминальными обрядами, поэтому суд над Павсанием долго не начинался. А когда он всё же состоялся, то прошел незаметно, без широкой гласности со стороны народа, как предполагалось раньше. Эфоры на суде заслушивали только жалобы частных лиц на оскорбления со стороны Павсания. Подсудимый оправдывался, и судьи удовлетворились его объяснениями. Павсания всё же обязали выплатить денежные штрафы по различным делам. Но главное обвинение, чего он больше всего опасался – измена отечеству, не прозвучало! Хотя от командования войском, на всякий случай, его отстранили…
	                                                               ***
	На суде эфорам не открылись многие сношения Павсания с персидским царем, хотя они имели место. Поэтому Павсанию, теперь уже частному лицу, разрешили вернуться в Византий. По случаю отъезда он устроил пирушку с друзьями, на которой присутствовал поэт Симонид из Кеоса, автор известных лирических стихов и последней элегии в честь воинов, павших при Марафоне. Ему уже исполнилось восемьдесят пять лет, а он, не уставая, вот уже десяток лет вместе с другими поэтами посещал города, где проживали греки, участвуя в поэтических состязаниях, творя историю Греции. Павсаний попросил поэта сказать что-нибудь достойное своей мудрости. Симонид рассмеялся, но заметив недоумение, посерьёзнел и, глядя в глаза Павсанию, прошептал: 
«Помни, что ты человек». 

Тогда Павсаний, опьяненный вином и свободой, не постиг глубину этих слов. Не придал значения. Но в последний свой жизненный час он вспомнил Симонида, воскликнул: 
«О Кеосский гость, твои слова, исполненные мудрости,  я по неразумению тогда не понял!»

Вернувшись в Византий, Павсаний не изменил своего отношения к отечеству и Персии. Он помнил, что в его руках находится его будущее. Когда он, ещё полководцем, захватил Византий, в плену оказались приближенные и родственники Ксеркса. Павсаний не казнил их, не отдал жрецам для жертвоприношений, как желали некоторые его приближенные. Он ожидал, что сразу последуют предложения от персидского царя, выкупа или иного выгодного обмена. Но Ксеркс безмолвствовал, видимо, выжидал: соображал, как выгодней ему поступить. 
Не дождавшись вестей от персидского царя по поводу пленённых царских родственников, Павсаний написал ему тайное послание. Причем, писал собственноручно, не доверившись никому из писцов. Для убедительности, вместе с письмом отослал к царю всех знатных пленных. А союзникам объявил, что они сбежали. 
Ксеркс был приятно удивлен подарком, но особенно письмом со словами: 
«Великий царь, Павсаний возвращает тебе твоих близких и друзей в добром здравии. Знай, что Павсаний готов, если тебе будет угодно, жениться на твоей дочери. С твоей помощью Павсаний подчинит твоей власти Спарту и остальную Элладу, и этого можно достигнуть!» 

Цари Персии всегда нуждались в таких предателях. Ксеркс ответил немедленно:
«Царь Великой Персии Ксеркс приветствует доблестного полководца Павсания, и принимает его предложение. Царь благодарит полководца Павсания за людей, которых он содержал в безопасности и возвратил в здравии. Если полководец Павсаний готов исполнить своё обещание, царь исполнит своё - ни в золоте, ни в серебре, ни в войске не будет недостатка». 

	Получив одобрение своих планов персидским царем, Павсаний надумал лишить аристократов Спарты власти и править единолично, как восточный царь. Для этого он советовался с Фемистоклом, бывшим афинским полководцем, который укрывался в Аргосе, затеял переписку, надеясь на его поддержку. Одновременно готовил заговор против эфоров путем восстания илотов* (*илоты – подневольные спартанцам лаконские племена, полурабы). 
Но внезапно всё для Павсания переменилось - Византий захватили афиняне. Пришлось ему удалиться в Троаду, в город Колонны, М. Азия. Оттуда он продолжал писать секретные послания в Персию, доверяя их своим слугам. Но в каждом письме просил, чтобы человек, доставивший письмо, был умерщвлен.  Однажды очередной гонец по имени Аргилий задумался, отчего он больше не встречает прежних посланцев Павсания. Осмелился прочитать письмо, ослабив шнуровку и освободив печать, и … ужаснулся! Аргилий тут же изменил маршрут и направился в Спарту, где по прибытию передал эфорам письмо Павсания персидскому царю, обличающее предательство.
Вскоре из Спарты в Колонны прибыл посланец с сообщением, что Павсания очень ждут дома, в нём нуждаются. Не ведая сомнений, Павсаний прибыл на родину, где его немедленно взяли под стражу.
Прежде чем судить Павсания как изменника, надо было убедиться в этом, собрав обвинительный материал и бесспорные доказательства.  Поэтому он уговорил эфоров не держать его в тюрьме до суда, отпустить «под честное слово», что он не покинет Спарту. Тем более, многие спартанцы, помня о его боевых заслугах, не хотели верить о предательстве героя.
Судьи долго не находили очевидных признаков измены Павсания интересам Спарты и его участия в недавно произошедшем восстании илотов. Но однажды некий аргивянин, один из близких Павсанию людей, через которого он общался с илотами, пообещал эфорам добыть нужные сведения, как говорится, «из первых уст», за вознаграждение, разумеется.
Павсанию сообщили, невзначай, что эфоры допросили аргивянина, а он сбежал от суда и теперь скрывается на мысе Тенар в святилище Посейдона. Павсаний забеспокоился, прежде всего, о себе – беспокоила мысль, не наговорил ли чего лишнего этот человек. Поэтому нашел его в святилище, стал расспрашивать, что известно эфорам о сношениях Павсания с илотами. Весь их разговор слышали эфоры, которые спрятались невдалеке. Это и были весомые доказательства вины Павсания перед Спартой, изобличающие его как изменника отечества. 
	Эфоры приказали стражникам схватить Павсания, а те замешкались, и он сумел укрыться в храме Афины Халкиойкос («Живущая в медном храме»). Судебные приставы не знали, как поступить с ним – ведь силком нельзя было вытащить человека, даже обвиняемого в преступлении, из святилища, оторвать от алтаря. Можно было только уговорить выйти, что они и делали. Павсаний не соглашался передать себя правосудию! Тогда решили подождать. 
Павсаний отсиживался в храме уже десять дней, держался за счет какой-то пищи и воды, что были оставлены паломниками до него. Он понимал, что здесь он в безопасности, пока находится под покровительством богини. У него теплилась надежда, что его всё-таки выручат влиятельные друзья, коих оставалось у него немало в Спарте. Возможно, кто-то подкупит, как обычно бывает в таких случаях, судей, и тогда ему удастся избежать опасности, исчезнув из Спарты. 
Эфоры тоже понимали, что время работает против них, против закона и справедливости. Затяжка судебного процесса и казни преступника играет против правосудия. Тогда они вызвали мать Павсания. 
Назавтра у храма появилась старая женщина, лицо её было темное от горя, глаза – в слезах. Она приблизилась к дверному проему святилища, за которым укрывался её сын, в трясущихся руках кирпич. Женщина наклонилась, оставила кирпич на входе. Отвернулась и ушла прочь, не оглядываясь. 
Эфоры поняли мать Павсания: они приказали принести ещё кирпичей и раствор для их укладки; позвали двух каменщиков.
Прошло совсем немного времени, как проём был заложен, Павсаний оказался в ловушке. Ожидали, что он запросится выйти, переговаривались с ним через стену, но он не откликался более. Через два дня стало понятно, что затворник уже обессилел от голода и жажды, но не собирается выходить. Тогда, «чтобы не прогневить богиню, Афину, хозяйку дома-храма смертью преступника», аккуратно сделали отверстие в кровле храма и добрались до Павсания. А он в этот момент испустил дух…
Оракул приказал спартанцам умилостивить богиню за осквернение её жилища. Но, видимо, искупительной жертвы Афине показалось мало: она разгневалась и наслала на Спарту три подряд года засухи и повальных болезней. 
Но время излечивает не только раны. Прошло несколько лет после смерти Павсания, и оракул в Дельфах изрек: «Отнятого вернуть», и тогда в храме Афины поставили медную статую регента, полководца и предателя Павсания, во весь рост.
                                                                    
НЕ ПОДВЕРГАЙТЕ ЖЕНУ НАКАЗАНИЮ!
	Плутарх говорил о Перикле (495-429 гг. до н.э.), что «муж этот добродетельный, кроткий и справедливый, терпя равнодушно обиды от народа и от соначальствующих с ними, принес отечеству своему величайшую пользу... По другим сведениям, Перикл был «деспотом, тираном и благодетелем афинского народа». 
Пятидесятилетний Перикл показался афинскому народу «предателем» после того, как посмел полюбить известную гетеру Аспасию и, чтобы жениться на ней, развестись с супругой. Общество нашло повод судить его, близких друзей, а потом и Аспасию … 
                                                               ***
Род Перикла происходил от древнего «колена Акамантийского из местечка Холарга», представители которого всегда спорили за власть в Афинах. Его отец Ксантипп сражался у Саламина, возглавлял афинский флот в сражении с персами при Микале* (* Микале - совр. Самсун-Даги; в 479 г. до н.э. высадившийся с кораблей греч. десант во главе со спартанским царем Левтихидом захватил укрепленный персами лагерь, уничтожил их вытащенные на берег корабли.). Мать Агариста была внучкой известного афинского реформатора Клисфена из рода Алкмеонидов. 	Перед родами Агаристе приснился сон, будто она родила льва, и толкователь снов поспешил сообщить отцу, что сына его ожидает великое будущее. Отец порадовался, но тут же услышал: «Лев ни с кем не делит власть - для афинян сын мой станет тираном». Родители постарались скрыть даже от близких это предсказание, так как знали, что афиняне не допускают тиранию даже в мыслях! 
Мальчик получил прекрасное воспитание и образование: литературе его обучал поэт Пифоклид, музыке – Дамон, большой мастер игры на лире. Дамон считался лучшим в Афинах софистом, «учитель мудрости», поэтому готовил воспитанника к гражданскому поприщу. Он же был его учителем гимнастики, давал Периклу незабываемые уроки греческой борьбы. Но Дамону пришлось уехать из Афин, потому что афинян раздражали его разговоры о «полезности» тирании. 
	Юношей Перикл посещал знаменитую школу Зенона из Элеи, на лекциях которого остроумно доказывали невозможность движения и множественность вещей. Такие познания пригодились Периклу позже, когда на практике пришлось сталкиваться с, казалось бы, неразрешимыми противоречиями и проблемами, брать на себя ответственность за принятие решений. Но именно Зенон вдохнул в юного Перикла «важность, дух твердый и сильный к управлению народом и в особенности возвысил достоинство его нрава». В школе Зенона Перикл познакомился с Анаксагором из Клазомена, который стал его верным другом и учителем. Материалист и натурфилософ Анаксагор, стоявший у истоков атомистики, познакомил Перикла со своим трудом «О природе», привил любовь к философии, наукам и искусствам. Исполненный величайшего почтения к  Анаксагору, переполненный восторгом от «дел небесных и выспренних», Перикл приобрел возвышенные чувства, высокую речь, очищенную от простонародных и принужденных выражений. Как отмечали современники, он «следил за своим видом лица, не строил гримасы и старался не смеяться беспричинно, обрёл спокойную поступь, скромность и важность в одеянии, неизменяемое скороспелой модой; в нужные моменты речь обретала страстность, образование голоса всегда ровное, ничем не возмущаемое». 
Он научился не раздражаться, даже на недружественные нападки, злые происки, сосредотачиваясь на внутреннем философском созерцании. Когда его бранили или над ним смеялись, особенно над его уродливой с детства головой, похожей на тыкву, сохранял спокойствие, чем досаждал многим. Один человек, обидевшись на него на собрании, стал его ругать, ожидая ответа; Перикл ничего не сказал, а когда пошёл домой, тот человек шел рядом и все время ругал и оскорблял до самого дома, намереваясь вызвать ссору и подраться. Перикл вел себя невозмутимо, зашёл в дом, а потом выслал раба с факелом, чтобы раб сопроводил скандалиста обратно – на дворе ночь, а освещения на улицах Афин не было.
Впитавший знаний от  Анаксагора, Перикл верил в науку, научился не иметь страха, внушаемого явлениями природы, и сам старался внушать людям, что они могут жить не в беспокойстве, освободившись от мучительного и устрашающего суеверия. Во время похода, в котором участвовал Перикл, в лагерь афинян ударила молния, напугавшая воинов. В этом многие воины увидели знак, предупреждавший их, что нельзя продолжать поход. Перикл взял в руки два камня, ударил один о другой и высек искру. «Видите, - спокойно сказал он, - таким же образом ударяются два облака, отчего рождается молния». Даже прибегая к прорицаниям, Перикл искал первопричину божественных «знаков». Когда олигархическая партия Кимона и народная партия Перикла противостояли друг другу, к прорицателю Лампону принесли голову однорогого барана, обнаруженного в родовом поместье Перикла. Рог выходил из самой средины лба, был тверд и крепок, и Лампон объявил, что из двух существующих в городе противных сторон вся власть перейдет к той, у которой найдено это чудо. Но Периклу всегда нуждался в истине: по его просьбе череп барана вскрыли и обнаружили, что виной оказалась обычная аномалия: мозг при развитии устремился заполнить место на лбу, откуда потом появился один единственный рог. Присутствующие удивлялись пытливости Перикла, его догадке, как позже удивлялись прозорливости Лампона: партия Кимона была низложена, власть перешла в руки Перикла.   
	Перикл редко общался с простым народом, поскольку робел среди толпы: она пугал своей непредсказуемостью. И ещё он боялся остракизма, который мог обрушиться внезапно на любого политического лидера. По этим причинам долго не рвался к занятию высоких государственных должностей. Но его приятный голос, легкость в общении и умение обладать завораживающей внимание речью быстро завоевали признательность значительной части афинского общества. Когда он почувствовал, что свободен  от явных недоброжелателей, вступил во власть. К удивлению богатых и родовитых сторонников, он сразу принял сторону народного большинства, простых афинян, среди которых было немало бедных, неимущих. Когда его спросили, почему афинский народ ему ближе своего класса, сказал:
- Мы любим благовонные мази, красивую мебель и пурпуровые одежды, но почему-то продавцов благовоний, столяров и красильщиков почитаем неблагородными и низкими ремесленниками. Мы признаём художника или скульптора великим, восхищаясь их изделиями божественной красоты, но не желаем уподобиться им, и детям своим того не желаем. Мы жаждем только обладания и наслаждения благами судьбы, забывая о тех, кто нам эти блага предоставляет. Разве это не должно у вас вызывать удивление?

Перикл, чтобы не потерять доверие большинства граждан, он стал отказываться от друзей, коими располагал по родовому происхождению. Он решительно отказывается от приглашений на пиршества и от всех прочих удовольствий такого рода, и в дом к себе приглашал теперь только избирательно, не во вред новому общественно полезному статусу. Известен случай, когда он пришел на свадьбу родственника, но сделал это до пиршественных возлияний и веселья, и сразу неприметно удалился. При всём стремлении быть ближе к народу, он понимал, что обычное любопытство к нему может перерасти в нездоровое внимание. Поэтому взял за правило появляться на людях только по необходимости, не давая афинянам «пресыщаться его видом». По этой же причине не всегда приходил в Народное собрание, а, появившись там, выступал с речью только по необходимости, когда был убежден, что его мнение поддержат. Он направлял народ с политической предусмотрительностью, используя свою речь перед ним, как острое оружие, придавая ораторству новую силу и крепость посредством естественной философии.  
Друзья шутили, что он «громом гремит и бросает молнию, когда взывает к народу, на языке носит страшный перун». Однако Перикл был осторожен в словах и, как правило, тщательно готовился дома и просил богов, чтобы никакое слово, «не приличное настоящему предмету, не вырвалось из уст его против воли». Зато Перикл, употребляя себя только в делах важных, предоставлял широкие полномочия своим политическим товарищам, ораторам Эфиальту, Харину, Мениппу. Чего стоил, например, Эфиальт, который, по словам Платона, «уменьшил силу Ареопага и упоил граждан великой и ничем не умеренной вольностью»! Даже когда обстоятельства брали над ним верх, Перикл не считал себя побежденным, надеясь, что это не поражение его, а тактика борьбы, путь к его победе. 

                                                            ***
	В 467 году афинский народ избирает Перикла на особую государственную должность правителя-архонта – таких было девять человек. Закон разрешал быть архонтом один год, а Перикл занимал её с небольшими перерывами почти сорок лет! И хотя он никогда не избирался первым архонтом, эпонимом, по имени которого назывался календарный год, к голосу Перикла всегда прислушивались. 
Он многого добивался словами, и в этом ему помогало ораторство, коим владел в совершенстве, «двигая склонностями и страстями народа, будто хороший музыкант, трогая струны души, требующие весьма искусного прикосновения или удара плектром».
	С годами росло его могущество, что было несообразно с вольностью афинян, но они не желали замечать его деспотию, или даже тиранию. Им было достаточно любить Перикла, вверяя ему свою демократию. Было, за что! Перикл предпринял меры, чтобы облегчить участь бедных и, заодно, укрепить своё влияние в народе. Для этого начал беспримерную раздачу денег из государственной казны, рискуя вызвать недовольство знати. Он имел такую возможность, поскольку заведовал средствами, поступающими от союзных городов в виде дани, и финансовой кассой, складывающейся из доходов Афин. При нём граждане впервые за всю историю Афин стали получать жалованье за присутствие в судах и деньги на посещение театров – пусть всего по два обола, но какое это было подспорье малоимущим! Простому народу выдавались всяческие материальные поощрения и награждения - «за преданность городу», разные денежные и продовольственные раздачи. При этом недруги Перикла жаловались на него на собраниях и в суде представителям народа, говоря, что он развращает афинян, употребляя его против законной власти древнего Ареопага. 
Перикл и его начинания нравились простым афинянам. Они прославляли правителя, когда он учреждал на казенные деньги большие праздничные торжества, общественные пиршества, занимая граждан всевозможными красочными и дорогими удовольствиями. Чтобы занять людей полезным трудом, Перикл каждый год высылал до шестидесяти триер в море, на которых в течение восьми месяцев с удовольствием служили матросами и гребцами многие граждане. А он объяснял тем, кто возмущался его делами, что они не только получали из казны приличное жалованье, но ещё упражнялись в искусстве мореплавания, готовясь к войнам. Прежние правители Афин не были столь дальновидными: они занимались морским флотом от случая к случаю, сажая на вёсла граждан только на время военных действий, по жребию и безвозмездно. 
По инициативе Перикла в Херсонес Фракийский отправились тысяча бедных афинян, чтобы поселиться устроить там афинскую колонию. Столько же афинян изъявили желание выехать для восстановления разрушенного войной Сибариса на юге Италии, пятьсот человек – на остров Наксос и около трёхсот - на Андрос. Так Перикл облегчил положение перенаселённого города, освободив его заодно от праздной и потому беспокойной и обозленной толпы недовольных граждан. Он помог согражданам обрести работу и достаток на новой родине, не считая того, что одновременно с новыми поселениями Афины внушали союзникам к себе уважение и страх варварским народам. 
Он настоял на переносе союзнической казны с Делоса в Афины, объясняя это необходимостью надежной её охраны от пиратов и прочих врагов. Убежденные Периклом, союзники нехотя согласились, зато потом стало всем ясно: Перикл, прежде всего, заботился о возвышении Афин и возможности тратить общие вклады, предназначенные для объединенных военных сил, на обустройство своего города  и строительство новых кораблей и военного порта для афинян.
Но более всего правление Перикла оказалось памятным афинянам тем, что он сосредоточил внимание сограждан на сооружение зданий для общественных посещений, придавших красоту и величие Афинам на многие столетия. Он черпал из союзной казны на эти цели тысячи талантов, не обращая внимания на осуждение даже друзей и злобу недругов, которые говорили, будто он «украшает Афины мрамором, словно горделивую женщину драгоценными камнями». Ведь делал он это, не считаясь с возражениями союзных городов, вкладывающих средства на укрепление объединенной армии и флота! Перикл  так объяснял своё желание строить прекрасные дорогостоящие здания и своё в этом нетерпение:
- Афиняне, знайте, что город уже достаточно снабжен всем тем, что нужно к войне. Настало время обратить излишество общественной казны на такие дела, которые принесут вечную славу Афинам. Это произведет общее благосостояние, ибо понадобятся всякого рода работы, художества и различные потребности, что даст жалованье почти всем горожанам, и тогда наш город сам украсится и обеспечит себе пропитание. 

	Перикл, осуществляя грандиозное строительство в Афинах, заодно желал, чтобы народ не проводил дни свои в бездействии и праздности, ожидая от общества денежных подачек, а получал бы хорошее содержание из казны за участие в общественных работах. В правление Перикла нашли работу профессиональные землекопы, каменотесы, плотники и каменщики; к ним присоединились скульпторы, художники, чеканщики, золотых дел мастера, резчики по слоновой кости и дереву,  медники, возчики, тележники, корабельщики и гребцы торговых судов, купцы, рудокопы и прочие мастеровые, не востребованные прежде по причине застоя. Он убедил собрание на укрепление «Длинных стен» длиной в тринадцать километров, от Афин до порта Пирей и гавани Фалерон, в результате город и гавань объединились в единую крепость. 

                                                    ***
Первое отрезвление от успехов во власти пришло к Периклу после поступления в Народное собрание доноса с обвинениями в расточительстве общественной казны и финансовых махинациях. На суде одни свидетели упрекали его в безудержных тратах,  другие возражали, говоря о честности и неподкупности Перикла. Когда ему позволили говорить в свою защиту, он грамотно отбивался от незаслуженных обвинений, и даже отшучивался:
- Вы говорите, что я много издержал из казны на общественное строительство?
- Да, Перикл, очень много!
- Вы хотите, чтобы я тратился из личных средств, как Кимон?
- Не мешало бы так сделать!
- Я согласен так поступить - пусть всё будет за мой счет! Но тогда я напишу собственное имя на всех возведенных мной зданиях.
- Нет-нет, Перикл! Ты поставлен афинским народом на управление городом, поэтому совершай всё от имени народа!
- Тогда я буду распоряжаться казенными деньгами!
- Да, Перикл, конечно, все издержки делай от казны, и чтобы не щадил ничего на эти цели!

Многим тогда казалось, что затеянное строительство величественных зданий растянется на столетия, но все они завершились в период одного правления Перикла: Парфенон* (с греч. «Храм Девы», мраморный храм девы Афины на Акрополе, построенный в 448-438 до н.э. архитекторами Иктином и Калликратом под руководством Фидия), Элевсинский храм* (храм мистериального культа, построенный в 22 км от Афин, с которым связана священная дорога), «Длинные Стены», Одеон* («Зал песен» - крытый музыкальный театр, где проходили музыкальные состязания),  и другие общественно значимые здания и сооружения. Строил, конечно, афинский народ, ремесленники и рабы, но слава главного вдохновителя досталась Периклу. Легенда сохранила необычное событие, связанное с его именем: один неосторожный строитель упал с верхушки устанавливаемой колонны Акрополя и разбился; врачи не обещали ему жизни; Перикл принес утром лекарственную траву, сказал, что на эту траву ему указала во сне богиня Афина. Врачи сделали питьё из травы, и строитель выздоровел. В честь этого события Перикл поручил воздвигнуть в Акрополе медный кумир близ алтаря Афины Гигиеи  («Врачующая»), куда с тех пор толпами приходили больные, просили у богини выздоровления, добрым словом поминал Перикла.
Вслед за строительством Перикл ухитрился взять на себя управление остальной деловой и политической жизнью Афин. Он распоряжался всеми доходами, командовал сухопутным войском и морским флотом, управлял городами и островами, подвластными Афинам, создавал и расторгал союзы с царями и народами других земель. По сути, единовластно правил Афинами, хотя не вызывал у народа раздражения и ненависти по этому поводу. Как тогда говорили афиняне, «Афины он перевёл на себя, и народ пользовался всеми привилегиями демократии, наслаждаясь преимуществами аристократии и не замечая фактической диктатуры Перикла». Он управлял Афинами «надеждой и страхом, как бы уздою». 
 Постепенно Перикл привыкал к вкусу власти, меняя свои отношения с народом, должностными лицами, знатью. Он уже не был столь покорен народу, нелегко угождал ему, не уступал его желаниям, как раньше, будто «корабль дуновению ветра». Он довёл своё мягкое аристократическое управление до жесткого, диктаторского, став почти царём Афин. Но даже в этом случае использовал личную власть «беспорочно и к лучшему благоразумию, стараясь убеждать народ следовать послушанию, уговаривать и наставлять, нередко прибегая к принуждению и насильственным мерам, заставляя повиноваться и следовать его воли, что было для отечества всегда полезно». Современники сравнивали Перикла этого периода с врачом, который, зная о серьёзной болезни пациента, то есть народа Афин, позволяет ему легкие безвредные удовольствия. При этом успевает давать ему крепкие и неприятные по вкусу и запаху снадобья, на его же пользу и выздоровление. 
                                                           ***
Периклу принадлежит оригинальная по сложным политическим временам идея. Желая возвысить дух афинян и воспламенить их к великим предприятиям, он разослал посланцев с предложениями всему эллинскому миру. Города и колонии, большие и малые, от Европы до Азии и Востока, узнали, что их представителей желают видеть в Афинах, своего рода, на Всегреческом Форуме! Перикл предлагал небывалое объединение эллинов ради укрепления нации вокруг единой религии. Он ставил вопрос о возрождении порушенных войнами греческих святилищ и храмов, безопасном от пиратов мореплавании, в конце концов, о вечном мире между всеми греческими городами. Увы, никто не откликнулся! Сказалось недоверие греческих городов к Афинам и явное противление Спарты, недовольной ростом её могущества. Но благородный порыв Перикла не говорит о беспочвенности его замечательных идей, а сколь высокие чувства и великие намерения овладевали им, могущественным  афинским правителем!
	Как военачальник, Перикл казался осторожным до крайности. Он не вступал в сражение, не просчитав свои преимущества и слабости противника. Не желал стать великим полководцем проявлением собственной дерзости в стратегии и необдуманной отваги. Один юноша по имени Толмид во время похода с Периклом все время рвался на врага без должной необходимости, увлекая за собой отряд таких же храбрецов. Перикл сказал ему:
- Никто не сомневается в твоей личной храбрости, Толмид. Но лучше займись единоборством с таким же храбрецом от врага, отдельно от всего войска. Если ты не хочешь слушаться Перикла, то не ошибешься, когда подождёшь благоразумнейшего советника - времени!

Так случилось, что Толмид с друзьями бросились в атаку, когда этого делать не следовало. Он погиб, погибли все его друзья. После этого случая Перикл ещё более прослыл благоразумным человеком и другом народа.
	Надо сказать, помимо громких военных побед на полях сражений, Перикл вел тайную игру со спартанской верхушкой, обуздывая их стремление воевать против Афин. Он просто подкупал должностных лиц, полководцев и эфоров, тратя немалые суммы из казны, за которые ему приходилось отчитываться. Учитывая секретность таких мероприятий, он записывал в статье затрат следующую фразу: «Десять талантов на нужные дела», - и этого было достаточно для народных контролеров, которые ему всецело доверяли. При этом он говорил:
- Я не покупаю у врагов мира, но время, чтобы впоследствии с лучшим успехом вести с ними войну. 

Как результат, благодаря взвешенным политическим усилиям Перикла между Афинами и Спартой мир продолжался целых тридцать лет.
                                                         ***
Перикл ввёл немало изменений в законодательство Афин. Передал народным судам различные полномочия, прежде принадлежавшие архонтам и магистратам. С этих пор архонт стал обычным государственным чиновником, а не носителем судебной власти: этим законом Перикл поставил народ выше власти чиновников! Если раньше архонтами становились только представители состоятельного класса, зевгиты, то с 457 года право избрания в архонты получили и феты, низшее сословие. 
В 451 году Перикл добился принятия закона о недопущении законного брака между гражданами Афин и негражданами. Эта мера была направлена против желания некоторых правителей увеличить население Афин за счет чужеземцев, выходцев из других греческих и негреческих городов. Надо было уменьшить численность незаконнорожденных детей от таких браков, сохранить возможность за коренными афинянами пользоваться материальными благами за счет казны, в частности, доходами от рудников. Правда, об этом своем законе Перикл ещё пожалеет!
                                                           ***
С возвышением Перикла росла зависть окружающих его друзей и недругов. Нельзя говорить, что он был безразличен к своему положению, но ему было достаточно доверие народа. Поэтому он был бескорыстен в делах, как говорили, «непобедим деньгами». И действительно, как подтверждают даже самые яростные его враги, он сделал свой город величайшим и богатейшим, могуществом превысил многих царей и владельцев, из которых многие оставили детям своим в наследство свое владение, сам же ни одной драхмой не умножил оставленное ему от отца имения! И домашних он не баловал излишествами, взрослым детям и женщинам давал мало на содержание. Они жаловались на слишком точные и ограниченные расходы. Ничего не было лишнего, как бывает в больших домах и при великом могуществе хозяина. Зато из богатства своего и доходов от имения Перикл помогал многим бедным. 
Могущество первого человека в Афинах враги решили опробовать на прочность. Его самого трогать пока не осмеливались, начали с близкого окружения, с друзей и единомышленников. Первым был Фидий, известный в греческом мире ваятель, автор величественных изображений Афины, но более всего – Зевса Олимпийского в Олимпии. Предыдущий правитель Афин Кимон привлек Фидия на восстановление разрушенного персами Акрополя, где ваятель отличился хорошими организаторскими способностями. 
	Перикл принял Фидия в круг близких друзей, поручил производство и надзор за восстановительными работами в Акрополе и на строительстве Парфенона. Причём настолько ему доверял, что позволил тратить большие денежные средства без отчета. Воодушевленный высокой поддержкой, ваятель вдохновенно вырезал каменные барельефы, фризы и фронтоны, расписывал живописные панно, делал скульптуры. Но главным событием для Фидия стало исполнение статуи Афины «Воительницы». Она стояла под открытым небом между Пропилеями и Парфеноном и была настолько велика, что мореплаватели, приближаясь с юго-востока к Пирею, издалека видели золотые перья на шлеме и конец копья. Богиня высотой в двадцать шесть локтей стояла, опершись на копьё, и её золотое платье, стоившее сорок четыре золотых таланта, ниспадало до земли. Защитный боевой панцирь богини украшался головой Медузы, в правой руке Афина держала Нике, богиню Победы. На прислоненном щите он изобразил гигантомахию, бой богов с чудовищами, и бой кентавров и лапифов. Настаивая на золотом одеянии богини, весом более тонны, Фидий объяснял афинянам, что золото одновременно станет «стратегическим запасом» государства, оттого сделал эти одежды съёмными. 
	Статую Девы Парфенос показали народу – все были в восторге. Перикл устроил народный праздник с бесплатным угощением. Но следом поползли слухи о хищениях денег и золота. Рассчитывали на то, что уличение в краже общественных средств, да ещё нанесение обиды богине, покровительнице Афин – страшное преступление. 
Некий Менон, бездарный художник, копивший зависть к удачливому и талантливому Фидию, пришёл на городской рынок, сел у подножия алтарей в намерении, как он сказал, «искать у алтаря покровительство богов». Никого он не удивил, поскольку древний обычай позволял свободному человеку обвинять любого гражданина. Менон кричал: «Фидий – вор, он украл золото у нашей богини, покровительницы Афины! О, горе нам, афинянам!»
Кто слышал Менона, понимали, что цель обвинений - Перикл, и если вина Фидия будет доказана, удержаться его покровителю у власти не будет никаких шансов! 
	Глас «честного» обвинителя был услышан. Суд принял заявление Менона, и для выяснения обстоятельств создали комиссию. Немедленно проверили вес золотого одеяния богини (благо можно было её «раздеть» - Фидий предусмотрел!) – вес исходного  золота сошелся с изделием! Суд над Фидием не состоялся.
Перикл отчитывался перед Народным собранием о расходовании средств. Его политические противники (Клеон, Симмий, Лакратид), воспользовавшись удобным моментом, инициировали работу контрольно-ревизионной группы из своих сторонников, которые обвинили Перикла в незаконном расходовании казенных средств. Ему припомнили его патронажную любовь к искусству, расточительное, на их взгляд, покровительство философам и учёным, художникам и ваятелям, среди которых были Фидий, Софокл, Геродот, Анаксагор. Но Перикл оказался неуязвимо честен: незаконность его действий не подтвердилась. 
Вскоре по могуществу Перикла враги нанесли очередной удар. Теперь Менон доносил, что Фидий изобразил на щите статуи Афины две мужские натуры, напоминающие... Фидия и Перикла! Факт кощунственный, поскольку  изображать следовало только самих богов или признанных обожествлённых героев. Но схожесть фигур с оригиналами была настолько сомнительна и неправдоподобна, что обвинение могло считаться смехотворным. Фидию пришлось убеждать судей: 
- У той фигуры, которую кому-то очень хочется назвать Периклом, часть лица заслонено древком занесённого копья. Как можно утверждать подобное сходство? А во второй фигуре, изображавшей старого и лысого человека, разве можно признать Фидия? Неужели, вы думаете, что если бы я так задумал, то не постарался бы изобразить себя гораздо симпатичнее?
.                                
	 Но врагов у Перикла оказалось достаточно много: Фидия обвинили в святотатстве, осудили на длительное тюремное заключение, где он умер в 431 году от тяжелой болезни. А доносчику Менону, как «добропорядочному» гражданину, выплатили  «премиальные», по закону... 
                                                     ***
	Как предполагали недруги, в результате интриг и судебных разбирательств репутация Перикла сильно пошатнулась. Суд народных заседателей, в то же время, не сомневаясь в его честности, наказал «за превышение должностных полномочий в расходование общественной казны», и приговорил к уплате огромного штрафа. Затем недруги взялись за его «моральный облик». 
Началось всё, вроде бы, с невинного слуха: некто Стесимброт из Фасоса обвинил Перикла в преступной связи с женою своего сына. Тут же взбодрились поэты-сатирики, выпустившие немало стрел злословия в его сторону, потешая простой люд сценическими пошлостями. Заговорили о «невоздержанности с замужними женщинами», и что Фидий и Периламп, как близкие друзья Перикла, «тайно поставляли ему благородных  жён». Где была правда, а где вымысел – неизвестно, но  у Перикла действительно появилась любимая женщина, сыграла роковую роль в его жизни. Это Аспасия, известная афинская гетера, о красоте и уме которой говорила «вся Греция». 
Аспасия прибыла в Афины из Мегар в 450 году, завела «приличный дом», куда  редким сочетанием политической прозорливости, образованности, даровитости и женской грации привлекала замечательнейших людей своего времени. Она открыла школу риторики и философии и решительно способствовала высшему образованию и выходу афинянок в общество. Ее учебные классы посещали девушки из благородных семей, а некоторые мужья приводили своих жен, давая им возможность учиться. Философской школой Аспасии интересовались Еврипид, Алкивиад и Фидий, здесь были замечены Перикл, Анаксагор, Сократ. Последний позже признавался, что у Аспасии он учился красноречию и, возможно, науке любви. 
Перикл был весьма восприимчив к женскому обаянию, он увлекся Аспасией, когда ему исполнилось пятьдесят лет. С женой он к тому времени официально развелся - она увлеклась другим мужчиной, что оказалось на руку Периклу. Он предоставил жене свободу в обмен своей. В случае обоюдного согласия супругов брак в Афинах расторгался без труда. Когда Перикл понял, что нуждается в Аспасии, как в спутнице жизни, предложил гетере перебраться к нему в дом. Он имел право это сделать, и даже любить гетеру, но жениться – нет! Совместная жизнь с гетерой не наносила вреда репутации мужчины, считалось даже престижным: в этом смысле общество было чрезвычайно снисходительным. Всеобщее осуждение вызывало лишь совращение замужних женщин. Но Аспасия считалась иноземкой  - по закону, который он сам недавно предложил афинянам!  Брак в таких случаях не считался законным, а дети не могли рассчитывать на афинское гражданство. Ещё, по меркам афинского общества, Аспасия была низкого происхождения – отец из купцов, и профессия не из благородных - гетера. Так что, всё их супружество вызывало негодование в Афинах.
Аспасия отвергала затворничество, поэтому не обрекала себя на брак. Она наслаждалась лишь в свободе передвижения, общении с мужчинами, на равных, с теми, кто разделял ее культурные позиции. Перикл взял Аспасию в свой дом, который она вскоре превратила в своеобразный салон, где плодотворно взаимодействовали искусство, политика, наука, литература, философия. Она стала некоронованной законодательницей мод и вкусов в женском обществе, вдохновляющим примером душевной и нравственной свободы для других женщин. 
Но теперь друзья, уважая Перикла, с огорчение замечали проявления его нежной привязанности к Аспасии. Оказывается, «он целовал ее при всех, когда утром уходил из дому, а вечером приходил»! Афинские мужья огорчались этим явлением, так как сами на это часто не были способны. 
Вскоре Аспасия родила Периклу сына. И хотя ребенок считался незаконнорожденным,  отец, назло традициям, назвал его Периклом Младшим. Это окончательно убедило противников Перикла в большом влиянии Аспасии на мужа. Тем более что он стал отказываться от общественной жизни, иногда посещал агору, городскую площадь, или заседание Совета. Народ постепенно стал забывать своего вождя, объясняя его отсутствие в обществе высокомерием. 
Желая сделать больно Периклу, клеветники направили свои отравленные жала на Аспасию. Некто Гермипп донес, что Аспасия поставляла «на потеху» мужу Периклу своих учениц, свободнорожденных женщин. В суде завели дело ещё о том, что Аспасия послужила причиной жестокой расправы Перикла с мегарцами во время военной кампании, и будто она готовит ему речи и дает советы по всем государственным вопросам. К тому же её обвиняли в неверии в государственных богов Афин, то есть, она желала зла афинянам. 
Во время процесса строгие судьи изводили невиновную женщину, доводя до слез, до истерики, а Перикл в это время страдал, наблюдая её беду. Когда наступил его черед выступить свидетелем, он, проявив колоссальную выдержку, великолепное искусство оратора, выступил с прекрасной речью. Но правитель Афин, четыре десятилетия служивший афинскому народу,  сейчас не мог удержать своих слез, умоляя судей, не подвергать Аспасию наказанию за невиновностью.
Судьи в большинстве своем не выдержали страстного натиска Перикловой речи. Дело закрыли «за недостатком фактов». Но с этого печального дня его политическая власть  стала угасать. И когда на Собрании  Перикл в очередной раз унижался перед народом, умоляя даровать гражданство своим  сыновьям от супруги-иноземки, народ ему отказал. Плачущий правитель никому не был нужен! 
В 430 году на Афины обрушилась чума, погибли люди - более четверти всего населения. И даже в этой большой беде опять обвинили Перикла – «несчастья приключились из-за неправильного правления». Озлобление властью и страх народа перед будущим усилило солнечное затмение, воспринятое как гнев богов против Перикла. Когда ему об этом сказали, он распахнул плащ, прикрывая солнечный диск, и сказал: 
- Вот вы уже не видите солнце! Природа затмения такая же! Что здесь удивительного? 

Два его сына от первой жены, Парал и Ксантипп, погибли во время чумного поветрия. Перикл похоронил их, потом сам заболел «изнурительной лихорадкой» и умер, ровно через три года после суда над Аспасией. Периклу исполнилось немногим больше шестидесяти лет. 
Вскоре Спарта вновь начала теснить Афины на суше и морях, и союзные города, ранее клявшиеся в вечной дружбе, отпадали от Афин, один за другим. Эти обстоятельства заставили афинян почувствовать потерю Перикла, сильно жалеть о нём. Даже те люди, для которых власть его была когда-то тягостна, признавались, что «не было человека умереннее его во власти, ни важнее в кротости». И его тиранию оценивали уже как вынужденную необходимость, дающую могущество, причем, не ему лично, а Афинам, которым он добросовестно служил. Никто на его месте не мог так управлять городом и афинянами, как он! 
Как выразился позже Плутарх, «по смерти Перикла вскоре разврат и злоба наводнили республику»… 

А СОКРАТ – ПРОТИВ!
Аспасия с сыном Периклом Младшим осталась без поддержки друзей умершего мужа. Испытывая бедность, она приняла предложение полководца Лисикла, бывшего торговца скотом, выйти за него замуж. Но через несколько лет Лисикл погиб, и когда  сыну Перикла исполнилось восемнадцать лет, ему пришлось вступить в самостоятельную жизнь.
Пользуясь вернувшимся вниманием афинян к прошлому своего отца, Перикл Младший довольно быстро добился успехов на военной службе: в 406 году вошел в коллегию стратегов и занял пост, который раньше занимал отец. В том же году с участием Перикла афинский флот одержал блестящую победу над флотом Спарты у Аргинусских островов* (* Аргинусы - малоазийская область Эолиды в Эгейском море). Но в Афинах вместо почета и наград их ожидал судебный процесс, развязанный подстрекателями из реакционных кругов:
… Стратеги поручили триерархам Ферамену и Фрасибулу подобрать моряков с афинских кораблей, терпящих бедствие. Спасательным действиям помешала внезапно разыгравшаяся буря - все утонули. В Афинах начали расследовать этот ужасный случай, и когда Перикл, а вместе с ним другие стратеги предстали с отчетом перед народным собранием, эти же триерархи, предупреждая свое наказание, направили удар на тех, кто давал им приказ. Они же и обвинили стратегов в непринятии необходимых спасательных мер!
Ферамену и Фрасибулу, благодаря их влиянию и деньгам, удалось изменить ход процесса: поначалу урезали предусмотренное законом время на защитительную речь, поэтому стратегам пришлось трудно. Но Периклу удалось убедить присяжных судей в своей невиновности, как и остальных стратегов, но время судебного процесса слишком затянулось. Слушание дела отложили до следующего назначенного дня, но так как наступал праздник Апатурий, очень важный для афинских семей, процесс затянулся. В эти дни отцы записывали своих родившихся за год детей в списки родовых фратрий, а повзрослевшие подростки официально «вступали в возраст, становясь куретами».  
Праздники шли три дня, народ совершал обряды, пил и веселился, а Ферамен с Фрасибулом и наёмные ими люди зря времени не теряли: одетые в черные траурные одежды, остриженные наголову, они говорили людям, что в гибели моряков виноваты только стратеги. А когда началось второе заседание суда, вдруг нашёлся «свидетель», который, якобы спасся на бочке с мукой. Он, якобы, видел, как стратеги уводили свои корабли, не исполнив свой долг перед тонущими моряками. Оказывается, обвинители Перикла и остальных стратегов смогли заранее склонить главного судью процесса Калликсена. Он выступил с обвинениями против стратегов и, нарушая закон о суде, предложил судьям голосовать не за каждого стратега, измеряя меру его ответственности, а всем списком сразу! Никого в тот момент такое нарушение не обеспокоило, ибо многие судьи уверились в виновности подсудимых уже заранее. 
Присутствующие в судебном зале афиняне, в основном, родственники погибших, кричали, не сдерживаясь в оскорблениях стратегов. Они громко призывали судей голосовать за вынесение смертной казни «виновным». Судьи так и проголосовали. Единственным из заседателей, кто возмутился беззаконием, творившимся на суде, и кто подал свой голос в оправдание стратегов, был Сократ. Он и после суда говорил на агоре о несправедливости по отношению к стратегам. Он рассказывал, как с помощью лжесвидетелей и организации незаконного судебного процесса можно манипулировать судейским решением и в результате страшного оговора осудить на смерть честных людей.
Лишь после смерти стратегов, среди которых был Перикла, сын Перикла Старшего, афинский народ понял, что был одурачен. Судье Калликсену, клеветникам Ферамену и Фрасибулу пришлось спасаться бегством из Афин. Через три года, Калликсен вернулся в Афины, но не выдержал всеобщего презрения и уморил себя голодом.
Афиняне слишком поздно раскаялись в содеянном зле, вспоминая слова Перикла Старшего: 
«Меня больше всего страшат наши собственные ошибки, нежели замыслы врагов».

СУДИТЬ ГЕРОЯ И ПРОСТИТЬ 
	В середине V века до н.э. Греция с гордостью произносила имя афинского военачальника Ксенофонта, который возглавил героический отход отряда греческих наемников из Персии на родину. Они доблестно сражались, сокрушали врага на его территории, боевым порядком и почти без потерь вернулись домой. Несмотря на малочисленность, греки наглядно доказали превосходство своего военного искусства и силы эллинского духа перед мощью персидской армии. Их подвиг вызвал широкий отклик по всей Греции, пробудил инстинктивные устремления эллинов на Восток. А спустя семьдесят лет юный царь Александр Македонский всего с сорока тысячами воинов нанес смертельный удар державе персидских царей, положив начало новому времени в истории Древнего мира – эллинизму. 
А как же земляки Ксенофонта отметили своего героя? В его действиях афиняне усмотрели угрозу демократии, привлекли к суду, конфисковали имущество и выгнали из отечества… 
***
	Ксенофонт родился в Афинах, предположительно, в 430 году до н.э., в семье богатого аристократа* (греч. aristos – «знатный». Аристократы - представители привилегированной верхушки, стоящей у власти, богатая или родовитая знать. Поскольку решение любых вопросов, связанных с исполнением обязанностей царя, требовало участие его советников, в основном, приближенных из кровной родни, им доставались привилегии и льготы при распределении военной добычи и результатов труда соплеменников. Так появилась родовая знать – aristos) Грилла. Он получил хорошее образование, а во время участия в городских ополчениях – и блестящие военные навыки. По Диогену Лаэртскому* (*Диоген из Лаэрта - греч. историк, жил в начале III века н.э.; его труд в 10 книгах «Жизнеописания и мнения знаменитых философов» по сей день является   некритичным историко-философским источником), юношей Ксенофонт был скромным и застенчивым, восторгался Сократом, а когда однажды встретился с ним, стал его учеником и верным последователем. И быть бы ему по жизни философом – занятие по тем временам модное, - но когда ему исполнилось тридцать лет, тяга к неизведанным просторам оказалась сильнее «любомудрия*» (* «любомудрие» – термин, восходящий к Гераклиту, VI в. до н.э.; до этого занятия по освоению знаний считались «любовью к мудрости».  Платон и Аристотель в IV в. до н.э. стали пользоваться понятием «философия», близким к современному). Ксенофонт сделался наёмным солдатом, оставил Афины и подался на поиски приключений.
Решительным изменениям в жизни Ксенофонта предшествовали важные события. Греческая военная элита* (*элита - от греч. eligo – избирать выбирать) всегда мечтала о завоеваниях новых земель в Малой Азии и на Востоке, но персы перехватили инициативу, создав на этих просторах мощную державу Ахеменидов* (*Ахемениды - династия древних персидских царей, берущая начало от мифического царя Гахаманиса (по греч. Ахеменес). Предполагается, что Дарию I (522-486 до н.э.) предшествовали 8 правителей из рода Ахеменидов, среди которых были Кир II (559-529) и Камбис (529-522). За Дарием следовали Ксеркс (486-465), Артаксеркс I (464-425), Ксеркс II (425-424), Дарий II (424-404), Артаксеркс II (404-358), Артаксеркс III (358-338), Арсис (338-336) и Дарий III (336-330). Захватнические устремления на Восток созревали исподволь, поддерживались воинственной Спартой и могущественными Афинами через население малоазийских городов, появившихся в результате сложных и довольно глубоких миграционных процессов в эллинском мире. Оттого в подвластных персидским царям областях время от времени возникали восстания местных племен и народов против чужеземных завоевателей. И всё-таки греки до Александра Македонского не предпринимали серьёзных шагов к освоению персидских владений. Геродот упоминает Аристагора из Милета, который в 499 году до н.э. посетил Спарту и Афины в надежде на военную поддержку. В его речи звучали  весомые аргументы:
- У жителей того материка (Аристагор имел в виду Азию и Восток в целом) столько богатств, сколько нет у прочих народов вместе: прежде всего золото, затем серебро, медь, пестрые одежды, вьючный скот и рабы. Вам нужно только захотеть, и все это будет ваше!

Но когда спартанский царь Клеомен узнал, что до столицы Персии от побережья добираться надо три месяца, чуть ли не возмутился:
- Ты желаешь завести нас, Аристагор, в землю на расстояние трех месяцев пути от берега? Предложение твое, ласкает слух, но для спартанского воина совершенно невыполнимо! 

Афиняне были того же мнения, поскольку сказывалась врожденная боязнь эллинов удалиться от узкой полосы побережья, привычной морской стихии. Тем более, что поход вглубь азиатского материка через пустынные места, горы и стремительные реки требовал серьезной подготовки: опыта, продовольствия и фуража, вьючного скота. На суше, по представлениям греков, обитали не только непредсказуемые дикие племена, ещё злые духи. Именно по этим уважительным причинам греки избегали больших пеших переходов по неизведанной суше. 
Зато персидские цари интересовались Грецией, как источником древесины, полезных руд и мрамора, изделий искусных ремесленников. Греки-рабы не привлекали персов из-за строптивости, свободолюбивого эллинского духа. Зато из государств эллинского мира персидские цари с удовольствием приглашали к себе на жительство известных зодчих, врачей, но особенно их интересовали храбрые греческие наемники, готовые воевать за чужие идеалы и прихоти, лишь бы хорошо платили! Такой «работы» они не находили у себя на родине, перенаселенной и бедной. В Персии наёмники находили достойное применение своей доблести, здесь же погибали, зато уцелевшие воины по возвращении домой, могли хвастаться богатой добычей - рабами и кучей дариков* (*дарик – золотая персидская монета с изображением царя Дария I, равная  по весу 8,4 гр. ), пожалованных за хорошую службу. Только эти обстоятельства подогревали у эллинов интерес к Персии. 
По рекомендации своего приятеля, беотийца Проксена, одного из военачальников, Ксенофонт оказался в Сардах, ставке царевича Кира, младшего брата персидского царя Артаксеркса. Помимо желания быстро разбогатеть на войне, у Ксенофонта были ещё веские причины оставить родной город. Аристократическая партия, где он состоял, при очередной смене власти потерпела поражение, а в Греции проигравшие часто теряли не только высокие государственные должности, но ещё имущество и жизни! 
В Сардах, в бывшей столице покоренной Лидии, Ксенофонт окунулся в обстановку придворной суеты, интриг и праздности. С этими «заботами» он легко справлялся благодаря врожденным манерам аристократа, отменного здоровья и увлеченностью охотой и лошадьми. На этой почве он сблизился с Киром. Помимо близкого родства с царем Кир был сатрапом* (*сатрап – с греч. satrapes – «хранитель царства», сатрапии - военно-административные округа в Персидском царстве. Сатрапии представляли собой отдельные исторические области с коренным населением, покоренным персами в определенные исторические времена. Сатрапы пользовались абсолютной полнотой административной и судебной власти: взимали налоги в пользу царя Персии, вершили гражданский суд, набирали войско в персидскую армию, следил за спокойствием и порядком. В большинстве своем, благодаря усилиям наместников, сатрапии имели большую самостоятельность, которой они порой злоупотребляли), но в отличие от других персидских правителей тяготел к эллинской культуре, женился на гречанке Мильто из Фокиды. По этой же причине Кир дал Мильто новое имя - Аспасия, имея в виду возлюбленную супругу Перикла. В Сардах и двух ещё дворцах Кира были разбиты изумительные по красоте сады, парадисы, где произрастали яркие цветы и диковинные деревья: «все одинакового роста, посажены прямыми рядами, под прямым углом, так что во время прогулки сопровождал приятный запах»... В ближних лесах устраивались заповедники для царской охоты. 
Киру исполнилось только тридцать лет, как Ксенофонту, они сдружились возрастом, общими интересами. Царевич увлекался скаковыми лошадьми и охотой, не страшился выйти один-на-один с диким зверем, ибо в царском окружении охота использовалась ради упражнения в воинской доблести и подготовки к подвигам в сражениях с врагами. В юности охотился в горах, где на него однажды набросилась огромная медведица, пестовавшая медвежонка; Кир не испугался, когда разъяренный зверь сшиб его с коня, зацепив острыми когтями ногу. Юноша хладнокровно вонзил длинный кинжал в горло медведицы. Раненая нога долго заживала, как память о схватке, тело украсили глубокие рубцы, а Кира славили персы как бесстрашного воина. Медвежонка, оставшегося без матери, вырастили в царском вольере и выпустили в заповедный лес, для царской забавы. 
Необременительная для Ксенофонта служба в Сардах внезапно закончилась, когда царевич сообщил военачальникам, что его войско выступает на юг сатрапии, где восстали враждебные племена горцев. 
Никто из приближенных Кира, тем более греческие командиры, не знали его истинных планов. Оказывается, царевич замыслил свергнуть с царского престола своего старшего брата Артаксеркса. Кира давно унижало своё подчиненное положение сатрапа, его обременительные обязанности собирать налоги в пользу казны, участвовать со своим войском во всех военных кампаниях царя. Но главной несправедливостью Кир считал обстоятельство, что отец назначил Артаксеркса своим наследником, когда еще не был царем. Зато Кир появился на свет в семье законного царя Персии Дария. Но старший брат унаследовал царский престол, а Кира отец назначил сатрапом Лидии, Великой Фригии и Каппадокии. Во время церемонии восшествия Артаксеркса на престол персидских царей Кир подготовил покушение, но жрец-воспитатель выдал его. Кира ожидала смертная казнь, но вмешалась Парисатида, родная мать братьев, горячо любившая младшего сына: она уговорила Артаксеркса простить неразумного заговорщика. 
Кир давно уже готовил мятеж, рассчитывая, что застанет Артаксеркса врасплох. Пользуясь правом сатрапа содержать своё войско, он разослал вербовщиков по греческим городам, приглашая наемников. Царь Артаксеркс безмолвствовал, отвлекаясь волнениями на египетской земле. Видимо, поверил или забыл о коварстве брата. Недавно Кир приказал вербовщикам направлять наемные отряды из разных мест Греции в Сарды, откуда задумывался поход.
                                                      *** 
Греческие наемники шли отдельно от основных сил царевича, отрядов с персидскими воинами. Прошли походным маршем Фригию, Киликию и Сирию, оставив позади стремительные реки с чистейшей ледяной водой, высокие горные перевалы и безжизненные каменные долины. Наконец, им открылась земля вавилонская. 
Прошло уже почти пять месяцев, как оставили Сарды. Греческие солдаты всё это время шли, куда вели их командиры, а командиры – стратеги* (*стратег - высший военачальник) и лохаги* (*лохаг - начальник сотни) - не задавали лишних вопросов Киру, хотя уже стали сомневаться, увидев, куда они зашли. Наконец, царевич собрал греческих военачальников, среди которых был Ксенофонт, чтобы открыть им правду. Ксенофонт хорошо запомнил его слова:
- Артаксеркс незаконно забрал у меня престол, и по этой причине я привел войско сюда, чтобы сразиться с ним и победить. Я присоединил вас к своим силам не из-за недостатка в людях, а потому, что считаю эллинов доблестнее и сильнее большого количества воинов царя. Вы сильны и мужественны в сражениях своей свободой, которой добились у себя на родине и которая составляет ваше счастье. Если вы победите моего врага, будете ещё свободнее и счастливее. Если вы победите, и дела мои сложатся благоприятно, я каждому, кто пожелает вернуться домой, устрою возвращение на зависть его землякам. Но я надеюсь убедить многих из вас отдать предпочтение дальнейшей службе у меня, а не возвращению на родину.

Послышались недоверчивые голоса:
- Ты, Кир, обещаешь многое, не потому ли, что находишься в таких обстоятельствах? А не получится так, что ты забудешь о своих обещаниях нам?

Кир успокоил их уверенным голосом:
- Воины эллинские, я боюсь не того, что забуду своих обещаний, и не того, что в случае успеха у меня не хватит даров для всех моих друзей, но того, что у меня не окажется достаточного количества друзей, которых я мог бы одарить. Я ко всем обещанным благам, эллины, каждому дам ещё по золотому венку* (*у греков венок считался любимым головным украшением, символом награды, почета и совершенства. Его изготавливали из ветвей священных деревьев – оливы, лавра, пальмы, надевая как обязательный атрибут во всех торжественных случаях: сотрапезники друг другу на пирах, триумфаторы и герои во время праздничных шествий, их водружали на себя ораторы во время своих выступлений перед народом. Венок символизировал средоточие духовной силы и круга как образа вечности, земной растительности и вечных жизненных сил. Победители всевозможных атлетических состязаний награждались почётными венками из свежесрезанных ветвей священных деревьев. Венки обязательно клали в могилу умершим, чтобы в загробной жизни им оказывали достойный приём, а также в качестве символа бессмертия, союза между живыми и предками. Венок из золотых «веток» являлся атрибутом царской власти и военного триумфа).
После совещания у Кира греческие командиры, отягощенные думами, разошлись по своим отрядам, чтобы разъяснить солдатам, что случилось и что может случиться. Сразу выявились недовольные, которые стали громко возмущаться обманом царевича. Но таких было не много, их голоса утонули в криках одобрения. Стало даже легче оттого, что враг, наконец, определился, и теперь на него можно обрушить свои острые мечи и завладеть военной добычей. Часть солдат всё же засобирались домой, отказываясь продолжать службу Киру. Их не держали, зная, что без них войско не ослабеет, - наоборот, укрепится верой в победу, тем более, что оставшимся воинам царевич пообещал жалование за три месяца вперед. 
Перед сражением с армией Артаксеркса у Кира насчитывалось около одиннадцати тысяч тяжеловооруженных греков-пехотинцев, гоплитов* (* гоплит - пеший воин, защищенный металлическим панцирем, поножами и шлемом, имевший на вооружении тяжелое копье и меч), две с половиной тысячи пельтастов* (*пельтаст - воин-пехотинец, защищенный полотняным панцирем, вооруженный коротким копьем или дротиком и длинным мечом) и пятьсот гимнетов, метателей дротиков. Помимо этой ударной силы имелись греческие пращники и лучники, без которых не начиналось ни одно сражение. Основное войско Кира состояло из шестисот всадников из персидской знати и двадцати тысяч пехотинцев из местных племен. Ещё имелись так называемые «серпоносные» колесницы - страшное орудие убийства, расцениваемое персами как главная наступательная сила. С каждой стороны колесных осей прикреплялись железные «серпы» длиной в два локтя – одна пара острием кверху, другая – острием  книзу. Обычно возницы соскакивали ещё до столкновения с первым рядом противника, и тогда колесницы с обезумевшими конями, лишенные управления, буквально, крошили все живое, что попадалось на пути. Иногда в колесницах сидели возницы, давшие обет смерти, и тогда урон врагу наносился ещё больший. Таких «смертоубийственных машин», наводивших ужас на врагов, у Кира было двадцать единиц. 
                                                        ***
Артаксеркс, когда понял, что замышляет брат, повёл к Вавилону свою армию: преданных ему две с половиной тысячи всадников - «летучая» гвардия - и тридцать тысяч пехотинцев, срочно собранных в подвластных племенах. «Серпоносных» колесниц у царя было в десять раз больше, чем у Кира - около двухсот!
Два войска сошлись в 401 году до н.э. в местечке Кунакс. Царь приказал расположить свои силы в форме уплотненного большого каре. Впереди на большом расстоянии друг от друга выстроились серпоносные колесницы. Артаксеркс понимал, что главная опасность для него таится в отряде греческих наемников Кира, отсюда его план - вклиниться в ряды греческих наемников, стоявших по центру, расколоть их и уничтожить по частям.
Обычно персы наступали на врага с громкими криками, подбадривая себя и изгоняя страх из своих сердец. Сейчас же, удивив греков, воины царя выступали «в полном, насколько это было возможно, безмолвии, спокойно и медленно двигаясь вперед, но сохраняя ровную линию»… Это заставило греков насторожиться. Зная о численном превосходстве царского войска, они сформировали свою знаменитую фалангу* (*фаланга - особый порядок боевого построения, победами проверенный в сражениях: тесно сомкнутое, непрерывное линейное построение гоплитов, с расстоянием от каждого воина до 1 м.). Зазвучала боевая песнь, пеан; эллины размеренным шагом пошли на сближение с персами, ровными рядами. Ксенофонт был среди конных всадников, которые ожидали команды первого стратега Клеарха. Поэтому он видел, как гоплиты побежали вперед, не нарушая предварительного построения. Послышался боевой клич «А-ля-ля!», с которым греки призывался в помощь яростный бог Энниалий* (*Энниалий - одно из названий греч. бога войны Ареса). Кто имел медные щиты, дружно ударяли по ним копьями, пугая неприятельских лошадей в колесницах. А ужасные колесницы, несущие непременную смерть уже стремительно катились вперед и, вот-вот, врежутся в первые ряды наступающих греков. Но, казалось, в последний миг гоплиты слаженно расступились, пропуская колесницы вовнутрь, а там уже другие воины стали убивать коней и возниц. Так получилось, что от первых действий врага особого урона греческому войску не было. Кони, впряженные в остальные колесницы, еще не достигшие края греческого войска, испугались шума и крови, вдруг повернули назад и, врезавшись в ряды своих же воинов, сломали их строй, привнося ужас, панику и смерть. 
Персидские пехотинцы не имели надежного средства для защиты, кроме легкого, обтянутого кожей щита. Такой щит явно не годился для рукопашного боя с гоплитами. Поэтому, когда греки столкнулись с персами, последние не выдержали стремительного натиска: вначале остановились, потом попятились и вдруг повернулись к гренкам спинами, спасаясь бегством. 
Кир, увидев благоприятную картину сражения, и что приближенные уже кланялась ему до земли, словно новому царю, решил, что для окончательной победы необходимо его личное участие. Военачальники удерживали царевича, а он, растолкав телохранителей, стал пробираться из своего безопасного места в самую сечу. Он отыскал глазами Артаксеркса за тесными рядами охраны, увидел, как тот суетится, готовясь к бегству. Кир вскочил на коня, поскакал в том направлении; телохранители и несколько друзей еле поспевали за ним. Кир, яростно размахивая большим кривым мечом, сходу прорубился через порубленных им воинов охраны Артаксеркса, совсем близко добрался до брата. В его глазах Кир заметил ужас; свита, вместо того, чтобы защищать царя, растерялась и бросилась спасаться. Так вдруг получилось, что перед Артаксерксом никого не оказалось, кто бы мог его прикрыть - Кир ударил царя мечом в грудь - только прочный металлический панцирь спас его от смертельного удара. Царь пошатнулся в седле, Кир издал торжествующий вопль… Но тут один из царских воинов издали бросил в Кира копье, оно поразило лицо ниже глаз... Сила удара была такова, что Кир опрокинулся назад, упал на землю и сразу умер. Вместе с ним затем полегли восемь человек из самых знатных приближенных Кира - они пытались его прикрыть, думая, что он ранен. 
Ксенофонт написал позже:
«Так умер Кир, по мнению всех близко его знавших, самый способный и самый достойный занять царский престол из числа персов, живших после Кира Старшего».

	Узнав, что Кир погиб, все его военачальники, из персов, прекратили успешное наступление на царское войско. Продолжать успех – не было смысла! Многие со своими отрядами бежали прочь. Не прошло и часа, как войско Кира рассеялось, оставив греческих воинов одних против всей армии царя. 
Артаксеркса прямо на поле боя лечил его врач, грек Никий. Царь, на удивление, быстро оправился и руководил дальнейшими действиями своего войска. Поначалу он поднял дух воинов своим появлением – на белом коне и в ослепительных от золота доспехах и шлеме, - поскольку быстро появились слухи о его гибели. Затем велел отрубить мертвому Киру голову и правую руку, а с ним ещё нескольким его военачальникам, кто попал в плен.
Греческие командиры, узнав о смерти Кира, отдали приказ прекратить преследование персов, чтобы выстроиться для защиты своих боевых порядков. Но Артаксеркс, счастливый таким завершением мятежа брата, да ещё боясь лишних потерь своих воинов, не стал атаковать. Отвел войско на безопасное расстояние, где персы обнаружили укрытый греческий обоз с продовольствием и воинским скарбом. На радостях, не преминули его разграбить. В обозе, который насчитывал до четырехсот повозок с провизией, греки потом почти ничего ценного не обнаружили – по крайней мере, ни пшеничной муки, ни вина, ни другой какой пищи. По этой причине большая часть греческих воинов осталась без ужина, и так они провели ночь.
                                                                ***
Поутру царь персов прислал в лагерь наемников Кира советника Фалина, малоазийского грека. Фалин сказал: 
- Мой повелитель, царь персов Артаксеркс спрашивает вас, греки, почему вы сражались против законного царя Персии?

Ответить доверили Клеарху, старейшему стратегу: 
- Твой царь Артаксеркс зря винит нас в коварстве против него. Мы нанимались к Киру не для нападения на царя, и в поход мы пошли не против него, а потому что Кир нашел удобный предлог привести нас сюда. И только здесь, когда мы увидели своего нанимателя в опасности, постыдились перед лицом богов и людей предать человека, оказавшего нам в прежнее время много благодеяний. Теперь, поскольку Кир умер, у нас нет никаких причин идти против царя и убивать его воинов. Если нас никто в этой стране не тронет, мы уйдем домой; при добром к нам отношении царя постараемся не остаться в долгу, сослужить и ему службу.

Фалин ушел. Потом двадцать дней ждали сведений о намерениях царя. Эллины догадывались, что Артаксеркс зря время не тратит – копит силы, чтобы расправиться с ними, ибо оставить большую и острую занозу, какую представляет отряд наёмников, он не отважится. Решили собрать военный совет, на котором предлагали рассредоточиться и скрытно уйти, каждый – сам по себе, или же всем возвращаться по той же дороге, какой пришли сюда, в Кунакс. Никто толком не мог сказать, что надо делать в такой ситуации, а смерть дышала в лицо… 
Рассудительный Клеарх призывал к спокойствию, предлагал подождать, что скажет царь.
Когда неопределенности, казалось, наступил предел, явился царский глашатай, передал приказ: ввиду победы царя над изменником Киром, греки обязаны сдать оружие, поскольку оно оплачено Киром; затем «явиться к дверям царя и там – если они сумеют этого достигнуть – снискать себе царскую милость»... 
Военачальники вновь собрались у Клеарха. Мнения высказывались разные:
- Если царь считает себя победителем, почему он не отнимет оружие силой? 
- Ха-ха, может, он хочет получить его в качестве дружественного дара?
- Пусть только попробует отобрать  у нас оружие!
- Милости царской просить не будем! Если мы нужны ему, как воины, пусть сам о том попросит!
- Неужели царь полагает, что если мы оказались в его владениях, то находимся в его власти? 
– Царь может нас всех раздавить, как бы мы храбро не сражались, направив армию! 
- Нас просто забросают стрелами! Надо договариваться с царем о службе! 
- Если он уговорит нас, чтобы мы отдали ему наше оружие, как мы убедим своих солдат сделать то же самое? Кто уверен, что они поступят так, как мы им прикажем? 

Ксенофонт не был ни стратегом, ни лохагом, поскольку находился на службе у Кира как военный советник. Был моложе остальных командиров, поэтому не вмешивался в споры, ожидая, когда выскажутся все. Как страсти поутихли, прозвучал его уверенный голос:
- Эллины! Свое оружие мы не должны выпускать из рук, как и воинскую доблесть из сердец своих. От прежней жизни у нас ничего не осталось, кроме оружия, которое дальше поможет проявить нашу доблесть. Но сдав его, мы лишимся и самой жизни. Оружие - единственное оставшееся у нас благо, а какой эллин отказывается от своего блага? 

Пожилой стратег в ответ грустно усмехнулся:
- Юноша, ты едва ли не философ, и слова твои не лишены приятности; но знай, - ты безумен, если считаешь, что твоя доблесть сильнее могущества персидского царя!

Его поддержали сразу несколько военачальников, закричали, перебивая друг друга:
- Мы оставались верными Киру, пока он был жив. Сейчас нам предлагают стать воинами царя. Если царь пожелает отнестись к нам дружелюбно, если захочет использовать нас, например, для похода на Египет, то лучше всем нам подчинимся его воле. Мы предлагаем сдать оружие царю и ожидать его милости к нам. 

Клеарх не перебивал никого из крикунов. Затем, привлекая внимание к себе, резко поднял вверх правую руку, сжатую в кулак. В установившейся тишине произнес:
- Никто из вас не станет возражать, если я передам царю такой ваш ответ: «Если эллинским воинам предстоит стать друзьями царя, то друзья вооруженные ценнее друзей безоружных; если же нам суждено воевать друг против друга, то нам успешнее будет сражаться с оружием в руках, чем без него».
 
Последовало долгое молчание, которое Клеарх посчитал общим согласием. Он вышел, чтобы сообщить глашатаю о решении греков. Посланец царя, выслушав Клеарха, недоуменно спросил:
- Но царь велел еще передать, что если вы останетесь на месте, он заключит с вами союз, а если вы пойдете вперед или назад, то начнется война. Теперь, Клеарх, я жду ответ: останетесь ли вы здесь, в каковом случае будет заключен союз, или мне надлежит сообщить от вашего имени о начале военных действий?
- Передай, что мы одного мнения с царем.
- Это как понять?
- Если мы останемся, то будет союз, если же мы пойдем вперед или назад – война.
- Так что я должен возвестить царю - союз или войну?
- Если останемся на месте – союз, если пойдем вперед или назад – войну.

Убедившись, что царский глашатай, наконец, его понял, Клеарх вернулся в шатер, продолжить совет командиров. 
После наступления некоторого спокойствия, какое бывает, когда важное решение уже принято, и остается только ждать очередного шага противника, командиры сошлись на том, что надо срочно уходить из-под Кунакса. 
Этой же ночью эллины составили обоз, устроенный из брошенных повсюду повозок, наскоро уложили оружие и всякое походное имущество, наспех обнаруженные припасы, и ещё до рассвета, скрытно, ушли прочь. Никто им не препятствовал – или таков был приказ царя, или персы проспали, - но отряд успешно продвигался в сторону севера ночь и целый день до вечера. Только к вечеру, обнаружив впереди заслон из персидской конницы, греки остановились. Тем более, что пора было передохнуть после спешного марша. Повозки составили вместе, словно оградой, выставили стражу и только тогда приступили к приготовлению ужина. Еды и питья хватило не всем.
Наутро эллинов опять посетили царские визитеры. На этот раз советник Тиссаферн передал намерение царя заключить договор с наемным отрядом. Артаксеркс позволяет всем уйти домой, для чего командирам предложено назавтра собраться в указанном месте для обсуждения удобного маршрута. Когда командиры дадут клятву царю, царь даст продовольствие, на первое время, и достаточно денег, чтобы наемники по пути могли купить все необходимое у местного населения, не грабить их. И проводников, знающих короткие и удобные для прохождения дороги, царь для них найдет.
Тиссаферн говорил мягким доверительным голосом, будто не царь, а он сам все это предлагал. Его речи большинству командиров показались правдивыми, и они согласились обсудить детали договорного соглашения с царем.
К обозначенному Тиссаферном месту отправились пять высших греческих стратегов, искусных в воинском деле. Во главе - Клеарх, и от гоплитов - двадцать лохагов. Их сопровождали двести самых отважных пехотинцев - на всякий непредвиденный случай. 
Эллинов действительно ожидали. Стратегам велели зайти в шатер, лохагов задержали снаружи. Как только стратеги расположились внутри, персы вдруг схватили их, скрутили руки и ноги веревками, а тех, кто был снаружи и пытался помочь стратегам, перебили мечами. Внезапность нападения и коварство персов победили доверие и порядочность греческих командиров. Никто не мог предотвратить их гибель, потому что из засады вдруг появились всадники, напавшие на тех двести пехотинцев, убили всех. Такова оказалась цена царского слова!
Когда в лагере узнали о случившемся, в сердцах наемников поселилось глубокое уныние. Всех охватил страх, неведомый в честном бою: они остались без отцов-командиров, знавших толк в стратегии боя, умевших предугадать вражеский ход в боевой ситуации. А тут – так себя подвести! Без командиров выйти из Персии теперь показалось невозможным! 
На лагерь опустилась темнейшая ночь, без единого светлого пятнышка на небе, тревога нарастала. Ксенофонт к утру, вроде как, задремал и вдруг увидел явление: небо озарилось молнией, ослепительная небесная стрела ударила, он узнал, в его родной дом, который заполыхал огромными всполохами. Ксенофонт проснулся, в испуге соображая, что за сон? Если сон вещий, тогда, что бы это означало? Но его сон – не знак ли Зевса, повелителя молний? Ибо великий свет может исходить только от Зевса! Если это так, сон наслал ему Зевс. Тогда, для чего?
В великом волнении Ксенофонт проснулся окончательно, стал будить воинов, кто спал рядом. Рассказал:
- Эллины, Зевс дал мне знак, что с наступлением утра здесь появятся персы, и тогда ничто не удержит их от предания нас позорной смерти. Надо готовиться к обороне или иным действиям, способным удержать персов от жестокой расправы! 

Послышались неуверенные голоса:
- Что ты велишь нам делать, Ксенофонт? 
- Мы тебя знаем, Ксенофонт, ты нас не подведешь – говори дело!

В эту ночь, возбужденный от молодости лет и обстоятельств, осознавая собственное предназначение, подсказанное Зевсом, Ксенофонт говорил солдатами и командирами:
- Эллины! Среди вас есть воины молодые и пожилые, есть ветераны, убеленные сединами и украшенные ранами. Но сколько бы каждому не было сейчас лет, никто не доживет до своего предельного возраста, если мы предадимся врагам на милость. Поэтому мы должны сделать все возможное, чтобы не попасть к нему в руки. Есть два выхода – один, назавтра биться с врагами насмерть; другой - уйти сегодня, сейчас же, не предоставив ему удовольствия убить нас завтра. 
- Если мы уйдем отсюда, то куда нам идти? У нас нет проводников в этой варварской стране!
- Да, Ксенофонт, скажи, где мы найдем продовольствие на весь путь? А путь наш не близкий, не так ли? И поможет ли нам Зевс в нашем полоджении?

Ксенофонт говорил убедительно:
- Вы говорите, где мы возьмем продовольствие? Я отвечаю – там же, где вьючный скот, и рабов-носильщиков мы себе добудем, и проводников – но у врага. Мы ещё вчера обещали царю персов не разорять его селения и города, чтобы добыть себе пропитание. Но сегодня обнаружилось, что царь стал клятвопреступником, по его приказу убили наших лучших командиров и солдат, кто доверился ему в надежде на союз с ним. Теперь всё в этой стране доступно нам, потому что боги будут на нашей стороне, и мы вступим в состязание с врагом с гораздо большей уверенностью в себе, чем они!
- Ксенофонт, но дальний путь домой полон многих трудностей, впереди зима и холод, а это для нас - испытание суровое!
- Эллины, Зевс обнадежил нас, вселил в наши сердца уверенность, а уверенность в себе дарует нашим телам способность переносить стужу, зной и тяготы длинных переходов. И дух наш эллинский, слава Зевсу и остальным богам, тверже духа персидского, и если боги даруют нам, как и прежде, победы, то в удел нашим преследователям достанутся раны и смерть. 
- Скажи, что делать нам, Ксенофонт?
- Нам следует избрать из лучших воинов самого достойного, чтобы он стал новым стратегом для всего войска. Он укрепит дисциплину, которая уже разваливается на глазах, и, главное, возглавит наш дальнейший поход. Что касается  меня, я охотно последую за ним и буду храбрым воином, одним из вас.

После такой решительной речи не было ни одного воина, кто бы усомнился в Ксенофонте, как в первом стратеге. Хотя нет, был один лохаг, беотиец Аполлонид, который возражал против его назначения. Но не потому, что не доверял – он сказал, что афинянин, хотя и храбр, но слишком молод – Ксенофонту, ведь, немногим больше тридцати! Для настоящего стратега возраст не вполне удачный. И привел пример, когда известного в Афинах военачальника Алкивиада вначале избрали стратегом, а потом оратор Никий опротестовал его назначение. И все потому, что Алкивиаду к тому времени не исполнилось тридцати пяти лет! Но Аполлонида никто уже не слушал, а когда он стал упорствовать в своем мнении, кто-то предложил лишить его должности лохага и перевести в простые солдаты. Так и поступили…
С этой ночи афинянин Ксенофонт стал отцом-командиром для всех наемников, с какого бы города или местности они ни были родом. Первым делом он приказал готовиться к немедленному исходу из лагеря, где поутру их могли ждать только неприятности и смерть. Но куда идти и каким образом избежать сражений с персами, мнения у командиров разделились, ибо никто не знал реальной обстановки внутри чужой страны. Карт по тем временам не было вообще, как и надежных местных проводников, знающих конечную цель пути. Продовольствия тоже не было, а это означало, что его надо будет добывать с боями у населения, что приведет к враждебному  настрою против греков. В одном все оказались едины, что возвращаться прежней дорогой, которой пришли сюда из Сард, не следует, так как там вовсе можно погибнуть от голода - всё было давно съедено и разорено! Воины царя там их уже поджидают! Получалось так, что идти следовало новым путем, пусть более длинным, но где нет недостатка в продовольствии. Поэтому единодушно избрали дорогу на север, где проживали горные племена, в большинстве своем не подвластные персидскому царю, хотя и выплачивающие ему ежегодную дань.  
Для начала Ксенофонт предложил солдатскому собранию лишить должности тех командиров, которые допустили снижение дисциплины, и особенно, кто говорил недавно о сдаче оружия царю. Таковых оказалось не много, их сделали носильщиками, - «чтобы не срамили Элладу». Взамен и вместо тех, кто погиб на переговорах с персами, избрали новых военачальников, - кто личным примером превзошел других солдат в военном искусстве. Ксенофонт говорил, что без командира, строгого к себе и солдатам и ответственного за приказ, не может получиться ничего хорошего и полезного: «известно, что хороший порядок здесь спасителен, а беспорядок уже многих погубил». Он обратил внимание на тот факт, что персы не предпринимали нападения на них, пока у них были замечательные стратеги. Именно поэтому с ними так коварно поступили, убили. Теперь уже точно, надо ожидать вражеского нападения, ибо персы думают, что в лагере эллинов властвует хаос. И они будут правы, если среди эллинов не восторжествует строгая дисциплины, без которой все погибнут. «Кто хочет увидеть своих близких, семью и родной очаг, - сказал Ксенофонт, - пусть помнит, что ему надлежит быть ещё храбрым: «кто хочет жить, тот пусть стремится победить, так как победители отнимают жизнь у других, а побежденные сами умирают»...
Ксенофонт говорил, чтобы командиры изменили в головах солдат направление их мыслей, чтобы думали не только о том, что им угрожает, но и о том, что надо сделать, чтобы дойти до дому. И тогда они будут чувствовать себя гораздо бодрее. В завершении, сказал: 
- Эллины, не многочисленность и не сила дают на войне победу, а уверенность в ней. Враги не выдерживают натиска тех, кто устремляется на них с мужеством в сердце и уповая на помощь богов. Те люди, которые всеми способами стремятся выжить на войне, по большей части кончают свою жизнь плохо и постыдно. А те, кто презирает смерть, полагая её общим и неизбежным уделом человека, эти люди обычно достигают старости «и при жизни пребывают в более счастливых обстоятельствах». А сейчас наступило время, когда каждому из нас надо быть доблестным и других призывать к тому же.

Близко к рассвету греки свернули лагерь и в тишине, нарушаемой разве что  скрипом колесных пар в обозных повозках да тяжелым дыханием тягловых ослов и быков, исчезли из-под присмотра дремавших в заслонах персов.
Они шли утро и целый день, без долгого отдыха в привалах. Персы, поначалу опешившие от  решительных действий греков, теперь озлились, все время преследовали, осыпали стрелами и дротиками. Временами налетала кавалерия, рубили тех, кто отстал от основной колонны или заплутал в пути. Но большого сражения не случалось, ибо ни одна из сторон этого не хотела - осторожничали и выжидали.
В относительном спокойствии эллины прошагали еще несколько дней. Персы не отставали, совершая нападения, когда эллины расходились по местности в поисках продовольствия. После подсчета людских потерь Ксенофонту пришлось отказаться от такого обеспечения, решив, что добывать пропитание они будут только покупкой у местного населения. И ещё, чтобы значительно оторваться от персов, надо было ускорять переходы, но мешал громоздкий обоз из повозок и скота. Ксенофонт собрал военачальников для неожиданного предложения:
- Эллины, вы все видите, как обоз и все, что при нем сильно задерживает наше продвижение. По этой причине мы несем потери в людях от персидских засад. Я предлагаю оставить наши повозки, которые посчитаем лишними, сжечь, и тогда уже ничто не помешает идти вперед и справляться с врагом. А если и этого будет мало, бросим свои кожаные палатки - они тяжелые и громоздкие. Помните, чтобы спасти свои жизни,  нам следует отбросить лишнее! 

Для каждого воина обоз являлся большим подспорьем, можно сказать, вторым домом. В обозе шли его денщик и оруженосец, несколько слуг - в походе, ведь, должен кто-то нести оружие и прочие грузы и всячески прислуживать хозяину! К тому же в повозках командиров и большей части гоплитов содержались не только припасы и вино, были личные вещи, трофейное оружие, военная добыча. При обозе содержались рабы и пленные, до той поры, пока за них не получали выкуп или их не продавали. К этому следует добавить носильщиков всякой громоздкой отрядной клади, технической оснастки, палаток и прочего войскового имущества. И без ремесленников в обозе никак не обойтись, поскольку они обеспечивали поддержание повозок и различной военной техники в надлежащем состоянии, наводили водные переправы, изготавливали и ремонтировали оружие. Сопровождали войско также лекари, жрецы и торговцы, обеспечивающие ежедневные потребности воинов. Много было женщин, «походных» жен воинов и продажных жриц любви – как без женщин обойтись молодым мужчинам!  В обозе ещё пребывали погонщики скота, возчики и заготовители корма для вьючных животных. А Ксенофонт предлагал вдруг сжечь повозки и палатки, заставив воинов нести все на себе! Но он был неумолим в своей правоте:
- Нам потребуется отказаться от многого, зато руки освободим для меча! Помните - у побежденных всё отбирают, ничего не останется, а победителю достается всё. Нам остается только победить, и враги наши будут нашими носильщиками, рабами! 

Ксенофонт сказал эти свои слова, и первый нагрузил на лошадь самые необходимые вещи и поджег свою повозку. Следом запылали остальные повозки. Воины, развеселившись от своей решительности, жгли палатки и разный скарб, уничтожая все, что могло бы пригодиться назавтра врагу. Кстати, боевая мощь отряда увеличилась, поскольку Ксенофонт распорядился вооружить высвободившуюся прислугу, сделав из них вспомогательный отряд. Часть обозников посадил на лошадей, мулов и ослов, чтобы для врагов они все выглядели всадниками на конях. Эти его меры оказались правильными в дальнейшем переходе к дому. 
Затем был ночной переход, позволивший оторваться, хотя и  ненадолго, от основных сил персов. 
                                            ***
Ксенофонт знал, что отряд лучше всего увести к реке Тигр, перейти и таким образом оторваться от преследователей. За Тигром проживают народы, которые не очень любят персидского царя. Но и от греков, не прошенных гостей с оружием, возможно, станут отбиваться. Им встретился мальчик, пастушок, который стерег небольшое стадо хозяйских коз. Ксенофонт запретил отбирать животных, хотя отряд сильно нуждался в еде, и пастушок был благодарен – указал тропу к Тигру, которую знали только местные охотники.
Вскоре подошли к реке. Но это оказался Малый Заб, неглубокий  приток, который легко преодолели. Через несколько часов увидели бурлящий волнами неспокойный Тигр. Долго искали переправу. Не нашли ничего подходящего. Обнаружили ветхий мост, но перешли его удачно и попали на широкую дорогу, ведущую из Вавилона в Сузы, столицу персидских царей. В Сузах им было нечего делать – там персидский царь, армия, смерть. Эллины направились на север, прочь от Вавилона и Суз, вдоль восточного берега Тигра. Им предстояло дойти до Армении, горной страны, пока и недосягаемой из-за высоких заснеженных гряд. Но оттуда, известно, путь домой уже близок! В Армении жили мирные люди, и хотя они тоже платили дань персидским царям, у них можно найти кров и еду. Они помогут грекам!
Отряду встречались ещё не раз водные преграды, перейти которые, казалось, не было никакой возможности – с бешеным напором, порогами и провалами. Если бы греки захотели перебраться через них, переправы строить было не из чего. Увидев унылые лица командиров, Ксенофонт сказал:
- Перейти можно любую реку, если не идти напролом. А мы в каждом случае будем направляться в сторону истоков, и тогда перейдём, даже не замочим ног выше колен. 

Бывали моменты, когда эллины не знали, куда идти – впереди крутые горы или пропасти, густой непроходимый лес или река. Ловили окрестных пастухов, каким-то образом объяснялись, требуя показать безопасную дорогу. Не всегда получалось, как хотелось, но отряд в итоге продвигался к цели. 
Когда вступили на земли диких горных племен, не подвластных ни чьей власти, приходилось быть бдительными, ожидая коварного удара копьем или отравленной стрелы. Ксенофонт приказал не ввязываться в стычки, избегать в любом случае убийств, давая понять местным жителям, что воины здесь случайно, они пришли на время - и уйдут. Как оказалось, персы, наконец, отстали – видимо, по тем же причинам. Хотя участь эллинов от этого не облегчилась: каждое утро в отряде обнаруживались убитые. Выход был – поскорее уйти из населенных мест, перестать быть угрозой аборигенам.
Днем эллинов ожидали ущелья, стесненные высокими скалами. Оттуда иногда низвергались камни, меткие стрелы и копья, а иногда удавалось договориться с племенами о проходе мирным путем. Тогда закупали скот, зерно для выпечки хлеба, вино, масло. Вина, слава богам, хватало, и это позволяло грекам утолять жажду, поднимать настроение. Но однажды случилось непредвиденное: 
…Проходя горным селением, эллины уговорили жителей продать немного съестных припасов. Расплачивались, как обычно, золотыми дариками, что обеспечивало доверие. Купили достаточно много вина и меду, до которого многие воины были большие охотники. Солдаты и некоторые командиры угостились мёдом, и он показался чудесным благом. Хотя вкус его был не совсем обычный – горьковатый и почти без запаха. Через несколько часов люди, кто его пробовал, начали терять сознание, один за другим. Их рвало, поносило, никто не смог стоять на ногах – валились, словно замертво. Да и те, кто мало поел этого мёду, были похожи на сильно пьяных людей. Много воинов в тот день полегло на землю, словно после жуткого сражения. Военачальники вместе с Ксенофонтом решили, что их людей отравили, и они уже готовились расправиться с продавцами.   
Однако на следующий день никто не умер, и вскоре «смертельно заболевшие» пришли в себя. Некоторые оправились только на третий и даже на четвертый день, и все чувствовали себя, как после сильного опьянения. Оказалось, что это не было предумышленным отравлением, а виноват особый мёд, собираемый дикими пчелами с цветов лесного рододендрона и азалии. Он имел особый тёмный цвет, был неестественно жидкий, горьковатый на вкус. Местные жители знали о его дурманящих особенностях и никогда в чистом виде не употребляли. Его использовали с большой осторожностью, в основном, в культовых целях и особенно жрецами при пророчествах. А чтобы мёд употреблять как сладость, его сильно нагревали и смешивали с патокой, после чего он становился безвредным и достаточно сладким. Когда греческие воины требовали продать мёд, им говорили о его особенностях, объясняли, но поскольку покупатели продавцы говорили на разных языках, так и получилось! А, возможно, жители той убогой деревни действительно хотели отравить греков? Зевс их знает!
После этого случая эллины осторожничали в выборе съестного. Но были дни, когда им вообще ничего не продавали – или жители сами голодали, или не желали иметь дело с эллинами. Тогда отряд продвигался дальше впроголодь!
После тяжких дневных переходов, когда времени на приготовление еды не было отпущено, по вечерам ужасно хотелось кушать. Еды всё время не хватало, и тогда воины, встретив очередное селение, где им её не продавали, попросту грабили жителей, нередко отбирая все вчистую. От подобных акций друзей у греков не прибавлялось – дурные вести в горах разносились молниеносно, - и тогда в следующем селении жители встречали их с оружием в руках. Поскольку сражений или хотя бы стычек эллины себе не планировали, приходилось отбиваться и уходить, как говорится, на пустой желудок!  
Порой Ксенофонт не знал, куда вести отряд. Эллины упорно, день за днём продвигались вперед, и вдруг дорога превращалась в тропу, а тропа вскоре исчезала вовсе, приведя к крутой скале или пропасти. Оставались звериные тропинки и малопроходимые горные теснины. 
Отряд поднимался выше и выше в горы, за которыми жили армены. Путь могли подсказать охотники или пастухи из местных племен кардухов. Но никто не соглашался помочь грекам, делают вид, что не знают дорогу. Ксенофонт сказал командирам:
- Мы все равно добьемся, чтобы местные вожди дали нам проводников. Сделаем вид, что мы никуда не торопимся, что нам никуда не надо идти, и мы навсегда поселяемся жить на их земле.  

Эллины сделали так, как советовал их молодой стратег. Располагались возле селения лагерем, крали скот, жгли костры, гонялись за женщинами, пили вино и веселились. Хватило двух дней, чтобы племя поняло, насколько серьезно их собственное положение при таких буйных соседях. Вождь прислал переговорщика, и когда услышал условия Ксенофонта насчет проводника, указать дорогу до селения следующего племени, согласился, и даже распорядился дать в дорогу всякого рода припасов – в знак гостеприимства. 
                                                                            ***
В пути кое-кто из воинов иногда проявлял недовольство командованием Ксенофонта, упрекая в излишней жесткости и даже рукоприкладстве. Но стратег был тверд в своих рассуждениях:
- Поскольку вы избрали меня своим командиром, я буду строг до самого конца, пока закончится наш поход. Когда поднимается буря на море и бушуют волны, никто из гребцов не посмеет гневаться на своего начальника за то, что он строг с ними в это время, требуя исполнения команд. И на кормчего никто не обижается, если он приказывает команде слушаться его. Ведь в такой обстановке малейшая погрешность их действий может погубить корабль и всех, кто есть на нем. Вот и я  так действую по отношению к вам! А если я кого ударил, то делал это не ради наказания, а для встряски воинов, у кого упал боевой дух. Я видел, как после моих действий, которые вы называете  жестокими, воины обретали доблесть. Но если вы считаете себя правыми, вы держите в руках мечи свои, и всегда можете вступиться за тех, кто страдает зря от меня, если сочтете нужным.

Ксенофонт ехал весь путь на коне, как полагается стратегу, успевая бывать впереди колонны или сзади, торопя солдат, подбадривая их командирским словом. Один солдат сказал ему:
- Тебе хорошо говорить – ты легок в пути, потому, что на коне, а  мне приходится идти пешком, да ещё нести тяжелый щит и копье. Ты бы сам попробовал так идти и еще долго!

Ксенофонт выслушал солдата, сошел с коня, передал ему повод, а сам взял его щит и копье, и так встал в походную колонну. Солдаты, что были рядом, возмутились поведением своего товарища, громко ругали его и сказали, что командир должен ехать на коне, следить за всеми, а не ровняться с пешими солдатами. Тому солдату стало неловко, и он уговорил Ксенофонте отдать ему оружие и щит, сесть обратно на своего коня и заняться своим командирским делом.
Ксенофонт узнал, что у некоторых солдат на привалах, особенно во время ночного сна, пропадают личные вещи. Он собрал командиров на совет, приказал убивать каждого, кто будет замечен в воровстве у своих товарищей. А когда ему донесли, что один из его солдат, угрожая оружием, ограбил семью в дружественном селении, стратег велел наказать виновного плетьми на деревянном кресте, как разбойника, после чего определил провинившегося в носильщики. Воровство и грабежи прекратились.
                                                    ***
Отряд приблизился к крутолобым горам, через которые нужно было перебираться по ненадежным тропам рядом с головокружительными пропастями. Стратег сказал:
- Эллины, гораздо легче подниматься в гору, которая покажется неприступной, без боя, чем по равнинным местам, где нас поджидают враги. 

Он приказал оставить скот, который берегли для пропитания, вьючных животных и пленных персов, захваченных на пути. Кто протестовал, тому объяснял, что так надо, потому что будет ещё труднее, чем было до этого! 
Шли по извилистым тропам, цеплялись за острые камни, выбираясь на хребты, откуда открывались изумрудные долины, где хозяйничали арменские племена. Но туда надо было ещё дойти! Ослепительная белизна снега, искрящегося в мертвенном сиянии горного солнца, вызывала острые боли в глазах, слепоту глаз. Один «зрячий» воин вел на поводу двоих-троих «незрячих». Прежняя кожаная обувь, пригодная лишь для теплого низовья, в горах давно уже расползлась, превратилась в гниль. Пальцы ног отмерзали, становились черными, ходить стало невыносимо больно. Шили наспех новую «обувь» из содранной бычьей шкуры – помогало на первых порах. Но сырая кожа промерзала, как и ветхая ткань хитонов и плащей, и только добавляла мучений. В отряде ещё сохранились лекари, знающие свое дело: они спасали заболевших, поддерживали здоровье воинов настоями, мазями и прочими чудодейственными средствами. Многих воинов они вернули в строй. 
Отряд наемников с Ксенофонтом прошли горную страну Мидию, родину первых персидских царей, а уже после Мидии попали в Западную Армению. Здесь воины относительно легче переносили переходы, поскольку местные жители не пытались воевать с ними. Но все равно следили за продвижением их настороженно и, в случае чего, могли за себя постоять. Ксенофонт приказал укрепить дисциплину в отряде и не допускать случаев насилия по отношению к ним. Отряд шел по дорогам к морю, ведомый надежными проводниками, которым  хорошо заплатили. 
Наконец, блеснула синь моря. Когда воины его увидели, раздался громкий радостный клич. Кричали все, растирая слезы по грязным лицам. Многие от счастья целовали землю, все радовались, зная, что скоро завершится их труднейший путь. 
Жрецы приготовили жертвоприношение, для чего закупили прекрасных быков для заклания. Часть из них определили Зевсу - за то, что спасал их жизни. Ещё быка - Гераклу - за счастливое путеводительство отряда по чужой стране. Не были забыты и другие боги, согласно данному в начале пути священному обету. 
На вершине горы, откуда открылось море, Ксенофонт распорядился устроить гимнастические агоны, состязания атлетов. Воины, раздевшись наголо, умащенные оливковым маслом, состязались в беге, борьбе и в кулачном бою. Были кровь, раны и ссадины, но все равно, весело - участникам и зрителям. В агонах приняли участие много желающих, хотя истощение и безумная усталость, сказывались. Самыми увлекательными оказались конные ристания, скачки и бега, когда всадникам приходилось гнать своих коней по крутому склону горы; затем они поворачивали назад, чтобы вернуться к жертвенному алтарю. При спуске многие скатывались вниз, и на подъеме кони из-за большой крутизны с трудом могли идти шагом. При этом было много крика, смеха и поощрительных возгласов. Ристания оказались кстати, поскольку надо было испытать коней, приобретенных у местных жителей для дальнейшего пути.
Через десять дней греческие наемники прибыли в Трапезунт, греческий город на юго-востоке Черного моря. За ним - Синоп, милетская колония, и Византий* (*Византий - ныне Стамбул, город, основанный в 656 г. до н.э. греками из Мегары; расположен на двух холмах между Пропонтидой и бухтой в Боспоре Фракийском, близ т.н. Золотого Рога, образующего удобную гавань), откуда морем можно было попасть в любую часть Греции. Но в Византии Ксенофонт уговорил воинов не расходиться по домам, а подождать, чтобы после отдыха найти нового нанимателя для прохождения дальнейшей военной службы.
После подсчета оказалось, что из тринадцати с половиной тысяч греческих наемников Кира на родину добрались почти девять тысяч. Остальные погибли в борьбе с неприятелем, от лютого холода, невероятной усталости, недоедания и смертельных болезней в пути. 
Протяженность всего похода отряда греков по Малой Азии, туда и обратно, составила двести пятнадцать пеших переходов, что составило одну тысячу сто пятьдесят персидских парасангов, что равно почти семи тысяч километров! На проход по «всей Персии» ушло пятнадцать трудных месяцев!
Этот поход, названный в Греции «походом десяти тысяч эллинов», ни в коей мере нельзя называть отступлением греков, даже почетным. Афинянин Ксенофонт, ставший волею судеб военачальником отряда, вывел воинов организованно и без больших потерь, что признали даже враги, персы. Узнав о подвиге своих земляков, Афины и Греция признала воинов героями, а их военачальника Ксенофонта достойнейшим полководцем. По крайней мере, так пишет о себе Ксенофонт в своем труде-отчете «Анабасис», и таковы признания его современников. Но главное, что вынесла Греция из этого необыкновенного по сложности и трудностям героического похода, что могущественная Персия «оказалась бита эллинами»! 
                                                  ***
По афинским законам, военачальник, завершив поход, был обязан распустить своё войско, сложить полномочия и отчитаться перед Народным собранием – о результатах, потерях и трофеях. Но к Ксенофонту так прижилась роль «отца-командира» своим солдатам, что он не поспешил в Афины. И с отрядом не расстался, а уговорил поступить на службу к фракийскому князю Севту Младшему, затеявшему спор за престол со своим родственником, царём Амадоком I. Завершив это дело, Ксенофонт привёл своих наёмников в Спарту, чтобы под начальством полководцев Фиброна, Деркилида и царя Агесилая воевать против персидских сатрапов Тиссаферна и Фарнабаза. 
В Афинах так и не дождались своего героя беспримерного похода «десяти тысяч греков». Наконец, земляки Ксенофонта посчитали его последние выходки  выражением «надменности и высокомерия». Обошли вниманием даже тот факт, что его участие с отрядом греческих наемников против Тиссаферна и Фарнабаза являлось, по сути, достойным вкладом в освободительную борьбу ионийских греков с Персией.  Афиняне решили судить Ксенофонта без него. Провели судебный процесс «Афины против Ксенофонта», со свидетелями и присяжными заседателями. Признали обвиняемого виновным в несоблюдении законов, измене и приговорили к изгнанию с конфискацией имущества. 
Но Ксенофонт, узнав о решении афинян, не огорчился, поскольку за заслуги перед Спартой спартанцы подарили ему поместье в Элиде на Пелопоннесе. В 394 году до н.э. афинский изгнанник  прибыл в небольшой городок Скиллунт, расположенный рядом с Олимпией. 
                                                 ***
Со Скиллунта началась новая часть жизни Ксенофонта, бывшего военачальника, теперь владельца большого сельскохозяйственного поместья. Здесь он задумал рассказать Греции о памятном походе своего отряда. Так родилась книга «Анабасис», в которой легко, местами с юмором, он изобразил не только военные баталии, но, как прекрасный историограф, описал нравы и обычаи племен, по землям которых прошли греческие воины. С греческого, «анабасис» означает «восхождение, подъем»: не подъем в гору, а «далекий пути в направлении от берега моря вглубь материка». То есть, «Анабасис» - «Поход вглубь страны». Ксенофонт постарался отметить и собственный полководческий дар., хотя здесь он немного лукавил, поскольку важные решения принимались общим собранием воинов, а исключительная власть в отряде принадлежала все же не ему, а старейшему военачальнику Хейрисофу. Но об этом Ксенофонт неоднократно «забывал» упоминать. 
После «Анабасиса» в нем проявился деятельный писатель. Он вспомнил о своем долге перед Сократом, учителем и другом, несправедливо осужденным афинскими судьями на смерть. Ксенофонт не раз признавался, что «от Сократа он научился благоразумию и практическому взгляду на вещи, отчего полностью отодвигал все личное на задний план». Теперь можно было отыграться на земляках и за собственное унижение. Так появились «Меморабилии», или «Воспоминания о Сократе», в четырех книгах, и «Апология Сократа»* (*многие ученые сомневаются в авторстве Ксенофонта, приписывая эти сочинения поздним античным авторам) как сочинение в защиту философа. Потом был «Домострой», или «Сочинение о домашнем хозяйстве, где главным собеседником Ксенофонта является тот же Сократ. 
Знакомства с царевичем Киром и спартанским царем Агесилаем, личностями волевыми, сильными, для Ксенофонта не прошли даром. Он утвердился во мнении, что один человек с неограниченно властью в государстве при желании может сделать для сограждан многое. В «Киропедии», или «Воспитание Кира», он объясняет, каким образом правитель может соответствовать своему назначению, каким образом может сделаться «отцом побежденных народов». 
В Скиллунте Ксенофонт попробовал себя в качестве историка, сочинив «Греческую историю». Он ничего нового не придумал, но продолжил «Историю» Фукидида как исследователь и участник событий, привнеся в военную летопись личное отношение к событиям. Это видно по превозношению заслуг его кумиров – спартанского военачальника Агесилая в то время, как другие участники событий – афинские и фиванские полководцы Алкивиад, Конон, Тимофей, Ификрат, Пелопид и Эпаминонд - не заслужили его внимания.
Не сложившиеся отношения с афинским демосом укрепили веру Ксенофонта во всесильность монархии, хотя тиранию одобрять он все же не решился. Об этом его «Гиерон», где изображаются страдания и лишения, присущие тиранической власти. 
Ксенофонт написал ещё три замечательных сочинения, посвященные своим излюбленным темам – «Об охоте», «О верховой езде», трактат «О командовании конницей». В них он философ, тонко воспринимающий свои наблюдения за поведением животных, и ещё, как ученый острого ума, делает поразительные выводы. 
В Афинах и Греции в целом при жизни Ксенофонта его труды не привлекли большого интереса. Но известно, что «Киропедией» зачитывался юный македонянин Александр, мечтавший о славе завоевателя мира. Для него Ксенофонт стал великим учителем, о чем он не раз упоминал в разговорах со своим наставником Аристотелем. Не удивительно, что свой Великий поход на Восток Александр начал по пути, пройденному греческими наемниками Ксенофонта.
	                                            ***
В Скиллунте Ксенофонт вырастил сыновей, Диодора и Грилла. Его любимыми занятиями здесь стали земледелие, рыбная ловля, охота и коневодство. На средства участников знаменитого похода из Персии он выстроил храм, посвященный Артемиде, как велели ему они в Византе. Ежегодно устраивал празднества с богатыми жертвоприношениями, приглашая окрестный народ, жил без особых забот в благородной творческой праздности. 
Ксенофонт пережил смерть старшего сына Грилла, который погиб при Мантинее в сражении с фиванцами. После вторжения фиванцев в Скиллунт он спешно перебирается в Коринф, с сожалением оставляя свою вторую родину, уютное домашнее гнездо.  Уже в Коринфе он узнает, что земляки дозволили ему вернуться в Афины, – но это была их признательность не за военные заслуги, как он мечтал, а за сочинение «О государственных доходах Афин», где предложил немало полезных для экономики действий. К примеру, реорганизацию разработки серебряных рудников в Лаврионе не раздачей всего производства в аренду, как это существовало, а усилением роли государства. 
«Отсидевшего» долгий срок в Скиллунте Ксенофонта теперь волновало всё в Афинах: 
- Почему в гавань Пирей заходят только чужеземные корабли с товарами из Коринфа, Мегар, Эгины, Милета? Это ставит под угрозу продовольственную безопасность Афин! Почему афинянам не построить собственный торговый флот, как, например, это сделали финикийцы? 
- Разве нельзя поручить военным кораблям охрану торговых кораблей от вездесущих пиратов? 
- Почему в Афинах нет государственных гостиниц, хотя имеющиеся частные гостиницы пользуются большим спросом? Вот и доход в казну!
- Почему государство всё производство товаров отдало частным лицам? Надо всегда помнить о государственных доходах! И чтобы каждый гражданин Афин имел бы свою долю дохода из казны. 
	Ксенофонт предлагал в государственных интересах смело пользоваться пожертвованиями собственных богачей, и в то же время не отказываться от заемных средств других государств и частных лиц «иноземцев». Советовал возвращать заёмные средства не основной суммой, а рентой и процентами.
                                                      ***
Не известно, возвратился ли Ксенофонт в Афины после того, как был прощен. Но закончил он свою жизнь в Коринфе, в 354 или 353 году до н.э. 

МУДРОСТЬ НЕ ПОДСУДНА 
Демокрита (прим.460-371 гг. до н.э.) из Абдер греки не зря называли «странным философом»: «чтобы не видеть мир в его мерзком проявлении он добровольно лишил себя зрения» - взял  в руки до блеска начищенный бронзовый щит и долго смотрел на него. Он считал, что, «не различая больше красок жизни, обрёл мудрый дар отличать добро от зла, правду от неправды, честное от позорного, полезное от бесполезного, большое от малого, ощутив, наконец, от этого состояния настоящее блаженство»... Такова одна из версий в биографии Демокрита, если хотите, исторический анекдот. Но, вроде бы, он сказал, после того, как ослеп:
«Острота зрения вредит остроте ума, ибо иные не видят и того, что у них под ногами, а мне теперь открывается дорога в бесконечность, и ни единого препятствия на ней нет».

Философские труды Демокрита до нас не дошли, за исключением скудных отрывков из поэтического сочинения «Устройство малого», но даже они могут свидетельствовать о самых разносторонних областях его знаний: этики, физики, естественной истории, математики, техники и музыки. А лейтмотивом мудрости Демокрита можно считать его слова: 
               «Истина скрыта на дне глубокой пропасти».
 	
Он воспринимал окружающий мир, как «божественную субстанцию», Вселенную, где «не существует ни верха, ни низа, ни середины, ни края», представлял прародительницей всех богов и душ живых существ, которым «через дыхание постоянно передаются в виде пищи частицы этой распространённой в воздухе субстанции… Сами частицы являются неделимыми и заполняют они пустое пространство. Они представляют собою твердую и нерассекаемую сущность, снуют, сталкиваются во всех направлениях; меж них происходит касание, толчки, отскакивания, удары, взаимные столкновения и переплетения»… 
	Современники не понимали, о чём он говорит, их интересовали совершенно иные заботы – развлекательный досуг, мусические состязания и застолья, пышные культовые мероприятия. Поэтому афиняне обвинили Демокрита в неуважении богов, подрыве основ общества, и по этой причине совершили суд над ним… 
                                                  ***
Демокрит родился в Абдерах, греческой колонии на побережье Фракии. Позднее Цицерон шутил по этому поводу, будто «сказанное Демокритом о богах гораздо достойнее его родины» - в глазах римлян Абдеры считались «страной Глупости». Впоследствии семья будущего великого философа перебралась в Афины, но именно в Абдерах Демокрит увлекся сенсуализмом, философским учением, признававшим ощущение единственным источником познания, как отражение объективной реальности. Своим первым учителем он считал Левкиппа из Милета, посещал его философскую школу в Абдерах. 
После смерти отца, который торговлей нажил немалое богатство, Демокрит получил значительное состояние. Но отказался продолжить семейное дело: продал недвижимое имущество - дом и земельные угодья, - домашний скот, товары в лавках и складах, рабов. Но вырученные деньги не истратил на дружеские застолья и развлечения или пожертвования в храмы. Он сказал родным и близким, что посвящает себя путешествиям и наукам, что в глазах афинян было, если не возмутительным, то удивительным намерением! Молодого человека это не остановило, он отбыл из Афин и отсутствовал здесь долго.
Предполагается, что Демокрит посетил Египет, Вавилонию, Финикию, Малую Азию и страны Востока. Нигде он не искал удовольствий и развлечений, зато жадно осваивал знания, которые выпытывал у местных жрецов и мудрецов. И себя показывал при этом не с худшей стороны! Есть легенда, будто Демокрит побывал в гостях у персидского царя Дария, когда тот сильно горевал из-за смерти любимой жены. Царь предлагал местным чародеям горы золота за то, чтобы они воскресили супругу. Попросил об этом он и Демокрита, считая его не только мудрым человеком, но и чародеем. Гость не посмел отказать царю, пообещал справиться с заданием, но при условии, что Дарий напишет на гробнице жены имени, хотя бы трёх людей, «кто никогда не испытал горя»... В глубоком раздумье провел Дарий много времени, но не вспомнил, ни одного имени. «Вот видишь, царь! - воскликнул Демокрит. - Чего же ты хочешь от меня, простого человека, если даже ты, могущественный правитель, сын бога, не можешь припомнить, хотя бы одного имени!»
Судя по всему, во время своих странствий по миру Демокрит посетил Индию, загадочную страну, где познакомился с гимнософистами* (*гимнософист - от греч. «голый мудрец»), - особые секты, брахманов и саманеев. Они жили в лесах, не носили одежды, перебивались милостыней, культивировали трудные положения тела, игнорировали любые достижения цивилизации, вплоть до миски из глины. Соблюдая строжайшую вегетарианскую диету, они отвергали вареную пищу. Их аскетический образ жизни служил примером для подражания греческим мудрецам. Из их среды вышли древнейшие религиозные общины джанов и буддистов. В Индии Демокрит убедился в том, что Вселенная жива, течение дел в мире воздействует на неё, и существует обязательная обратная связь.
Когда возмужавший и одухотворенный обширными познаниями Природы Демокрит вернулся в Афины, от наследства отца ничего не осталось. Но это обстоятельство его сильно не огорчило, ибо он посвятил себя занятиям философией и естественными науками, что не давало повода отвлекаться на «мелочи жизни». Демокрит шутил, что «богатство, согласно природе, состоит всего лишь из хлеба, воды и одежды для тела; иное порождает стремление к неразумным наслаждения, а те в свою очередь порождают великие огорчения». Он изменил образ жизни: «предаваясь отрицанию всего серьезного в мире, делаемого людьми настолько несерьезно». По той же причине перестал интересоваться общественной жизнью города, бытовыми слухами и политическими новостями, не ходил на собрания и в суды. Его поведение, в свою очередь, огорчало знакомых, вызывало сожаление и недовольство прочих граждан. Он стал чудаком, отверженным, изгоем в глазах афинян. Когда Демокриту надоело видеть презрение по отношению к себе в глазах окружающих,  он поселился в одном из склепов на кладбище за городом. Если его спрашивали, зачем он так сделал, отвечал, что по ночам ходит между могил, пытаясь встретить, хоть какое-нибудь нечеловеческое существо, чтобы от него «узнать о загробном мире»...
Если Демокрита спрашивали, есть ли у человека душа, говорил о ней, как «о сфере из сгустка атомов, от которой зависел процесс человеческого сознания». Он отличал восприятие от бытия и разграничивал такие понятия, как «величина, образ, масса, движение, твердость». Пытался разгадать происхождение ощущений таким образом: «от видимых глазу предметов отделяются как бы тонкие верхние слои и втекают в глаза и уши». Сами же предметы, по его представлению, находятся в вечном движении по пустому пространству, поэтому «существует множество миров, различных по величине. В некоторых нет ни солнца, ни луны, в некоторых они больших размеров, чем у нас, а в других их больше по количеству. Расстояния между мирами не одинаковы; одни находятся в состоянии роста, а другие убывают; некоторые миры лишены всех животных, растительности и всякой влаги»... 
Демокрит убеждал, что вера человека в существование богов вызвана лишь страхом перед непонятными явлениями природы и прежде всего страхом смерти. Он насмехался над теми, кто молил богов о даровании им здоровья, когда как они сами вредили себе неистощимыми развратными действиями, чревоугодием и пьянством. Убеждал сторонников рискованных удовольствий, что «прежде чем стремиться к удовольствиям, надо взвешивать их последствия»...
Философ представлял, чем отличается демократия от монархии. «Бедность в демократическом государстве надо предпочесть тому, — говорил он — что называется счастливой жизнью в монархии, настолько же, насколько свобода лучше рабства». 

                Афиняне не воспринимали Демокрита «нормальным» человеком, они говорили, что только безумец с таким увлечением может писать и читать, не отрываясь на другие интересы. Однажды они посчитали его поведение вызовом обществу, а высказывания о природе богов – кощунством. Один из граждан подал в суд жалобу на Демокрита, в ней были слова:
«Побуждаемый пагубной страстью к путешествиям, он истратил наследство, полученное от отца. Таким преступным действием он нанес ущерб родному городу, его гражданам, употребив богатство не на благо им, но лишь на удовлетворение своей пустой страсти»…

Демокрита обвиняли в том, что увлеченный собственными размышлениями, он забросил домашнее хозяйство. Это считалось тяжким преступлением против народа и благосостояния общества граждан, наказывалось смертью или лишением политических и гражданских прав, изгнанием из Афин.
На суде государственный обвинитель начал перечислять «преступления» Демокрита, обращая внимание присяжных на тот факт, что он «унес из дому все ценности своей семьи и истратил их не с согражданами, а с чужестранцами; и ровно настолько Афины стали беднее, насколько богаче стали чужеземцы, враги афинян». Демокрита сравнивали с вором и предателем, «перебежавшим в стан врага с оружием, которое вручил ему родной город».

Обвиняемый защищался, не испытывая страха перед судилищем:
- Меня здесь обвиняют в том, что я преступно истратил большую часть наследства по своему разумению, — и я не отрицаю, что действительно его истратил. Но на этом заканчивается моя вина, потому что я говорю вам: «Можно уйти с дротиком в стан врага, а вернуться с мечом! Но кто метнет дротик, останется безоружным перед врагом, а кто крепко держит в руке меч, тот непобедим! В своих путешествиях я обрёл бесценное оружие  - знание мира, которое теперь никогда не выпущу из рук своих, оно остается при мне. Но я готов поделиться своим знанием с отечеством, гражданами, чтобы они могли, вооруженные, противостоять любому врагу и враждебной природе в том числе! 

Народные судьи заинтересованно прислушались к тому, что говорил обвиняемый, а он  продолжал свою защитительную речь:
- Летящую стрелу не остановить - ни заклинаниями, ни золотом всего мира, так же не остановить, не преградить дорогу Истине, ведущей человека к цели. Стрела движется силою, которую дала ей тетива, Истина — знанием. Стрела повергает к нашим ногам врагов, истинные знания — весь мир! Ради этих знаний не жаль ни серебра, ни золота.

Вскоре судьи и афиняне из публики забыли, что находятся в судебном заседании, что перед ними стоит человек, которому грозит смертное наказание. Сейчас Демокрит из молчаливого затворника превратился в страстного оратора. Он убеждал сограждан не стремиться к накоплению богатства, а к познанию мира, как это делал сам. Говорил, что взамен материальных богатств из своего состояния, рассеянных, якобы, по его вине среди других народов, он привез в Афины бесценный клад – знания, которые не обретёшь, сидя на месте. Добытые им знания избавят афинян от страха перед случайностями и чудесами, «избавят душу от мук незнания истинных причин и сущностей всего происходящего и зримого»... 
Как свидетельство полученных знаний, Демокрит передал пре6дседателю суда собственные сочинения, освещавшие научные достижения в математике, медицине, астрономии, государственном строительстве. Были ещё его размышления о государственном переустройстве, возведении нового здания справедливого общества, удобного для проживания всеми гражданами. Труд свой Демокрит предложил в дар Афинам.
Его попросили изложить суть своих научных трудов, чтобы сделать выводы, «насколько они опасны или полезны». Демокрит, понимая, что от его слов зависит отношение к нему афинян, начал читать, а его слова смятенно волновали сознание каждого, кто слушал:
- Цель жизни любого человека — быть в хорошем расположении духа. Это достигается умеренностью в наслаждениях, умением владеть собой так, чтобы за удовольствиями не следовали неизбежные при этом страдания...
Человек должен жить лучше, чем живет, и в удовольствии — такова его собственная природа. Но следует отказываться от всякого наслаждения, которое неполезно. И если перейдешь меру в наслаждениях, то самое приятное станет неприятным…
Наши чувства — лучшие советчики: прислушивайтесь к ним; те из чувств, которые доставляют наслаждение, должны служить критериям добра, а те, что вызывают страдания, — критерием зла... 
Нужно всю жизнь учиться быть счастливым! Нужно уметь предупреждать страдания души, если они постигли нас, разумом. Меру знают разумные, воздержанность увеличивает удовольствие и делает радость еще большей. Радости доставляют наибольшее удовольствие, если они редки...
Люди добиваются того, чего хотят, лишь с помощью рук своих, ума и сообразительности — без помощи богов и героев. Нужда заставляет людей добиваться всего — вот подлинная учительница жизни. Слишком сильные стремления к чему-либо одному делают душу слепой ко всему остальному…
Великодушие в том, чтобы кротко сносить обиду…
Очень важно сохранять во время несчастий правильный образ мыслей…	
Чуда нет - только трудами, знаниями и находчивостью могуч народ. А люди, те, что темны, в ожидании чуда прозябают всю жизнь. Идол чуда, идол случайности выдуман людьми лишь для того, чтобы прикрыть свое невежество. Да и все сверхъестественное появилось из страха перед Непонятым. Страх рождается от Неведомого!

Он так закончил речь: «Я утверждаю, что всему есть причина!» После этих слов раздались аплодисменты из публики, приветственные возгласы и призывы оправдать Демокрита. Судьи оставались некоторое время в замешательстве, ибо им давно стало понятным, что судить Демокрита не за что. Посовещавшись, они оправдали обвиняемого, причем отметили, что «растраченное философом наследство искупается тем богатством, которое он приобрел для себя и для своих сограждан, изучая науки в других государствах».

Я УЛИЧАЮ ВАС В ЗЛОДЕЙСТВЕ.
Одни афиняне любили этого человека, восхищаясь умом и умением убеждать, другие ненавидели и презирали… за невежество и безнравственность. А он был просто  неудержимо увлечён поиском Истины, в такой степени, что его духовная сущность преобладала над всем остальным естеством. Он искренне верил, что отыщет её и откроет глаза людям, заблудившимся в поисках объективной Истины. Только она, по его мнению, представляет собой высшее и абсолютное Благо, составляющее цель человеческой жизни, даёт ощущение Счастья! 
                Рано-рано утром, чуть ли не засветло, афиняне устремились к зданию суда, чтобы исполнить гражданский долг – участвовать в судебном процессе в качестве народных заседателей. Распорядители у ворот начали отсчитывать тех, кто толпился в нетерпении: один, два, три … четыреста девяносто восемь, четыреста девяносто девять, пятьсот афинян прошли в зал суда. Теперь они буду вершить свой суд над человеком, которого обвиняют в безбожии и прочих преступлениях против Афин. За судьями захлопнулась решетчатая дверь; остальные, кто не успел - теперь только публика! Всё равно день ожидается интересным – судят же Сократа! 
                                                               ***
Сократ родился в 469 году до н.э. в местечке  Алопеке, в пригороде Афинах. Мать Финарету знали как «вспомогательницу родов», повитуху. Отец Сафроникс был неплохим каменщиком или даже ваятелем, от него сын перенял необходимые профессиональные навыки, которые ему пригодились в юности. Диоген Лаэртский утверждает: «…одетые хариты на Акрополе принадлежат ему», Сократу. Есть сведения, что в результате одной из межгреческих войн молодой Сократ становится рабом у каменотеса. Потом «афинянин Критон, привлеченный его юношеской одухотворенностью и душевной красотой, выкупил у хозяина, дал свободу и хорошее образование»... 
В молодости сын каменотеса, не зная, к чему приложить усилия, постиг неписаные законы извлечения барышей из торговли: занимался куплей-продажей зерна и оливок, удачно вложил деньги в аренду каменоломни, добыл хорошую прибыль. Успех его окрылил, заставил посмотреть на себя как на удачливого человека, но увлекся дружескими пирушками и быстро растратил нажитые деньги. К торговле он больше не возвращался. 
Близкие, родня и друзья, поражались бесстрашием Сократа на войне, его равнодушием к физическим трудностям, необыкновенной способности переносить жару и холод, голод и жажду, удивлялись «невероятной способностью пить вино больше любого сотрапезника, совершенно не теряя при этом ясности ума». Действительно, здоровье у Сократа было всегда отменное: даже когда Афины посетила чума и сотни людей ежедневно умирали, он остался невредим, бесстрашно помогая больным. Известный факт, Сократ во время сражения спас жизнь раненому Ксенофонту, будущему полководцу и писателю. Алкивиад, в будущем, государственный деятель и полководец, тоже обязан ему жизнью: Сократ отбивался мечом от наседавших врагов, прикрывал раненого Алкивиада, пока не подоспела помощь. 
С юности он увлекался философией, слушал яркие речи «материалиста» Анаксагора,  с которым близко общался на Самосе. Его учителем был Дамон, музыкант и софист, и «физик» Архелай. Но в большую философию Сократ вышел самостоятельным путём, задумавшись «о суетности и бездуховности» афинян. «Боги ни в чем не нуждаются; - говорил он друзьям, - так вот, чем меньше человеку надо, тем больше он похож на бога». 

С возрастом Сократ становился требовательней к себе, отказываясь от многих жизненных удовольствий, считая многие из них излишними. «Как приятно, что есть столько вещей, без которых можно обойтись!» - говорил он и предпочитал ходить босой. Его не интересовали бытовые проблемы: «ел, чтобы жить, когда остальные живут, чтобы есть».
Если какой-либо афинянин считал его идиотес* (*идиотес, от греч idios -  «отдельный». По своей природе эллины – общительный народ, и потому мужскую дружбу они считали одним из наиболее ценных благ в жизни общества. Мужчины всех возрастов любили посидеть в своей тесной кампании, за чашей вина обсудить новости на любые темы, поговорить обо всём на свете. Но находились такие люди, которые не разделяли с ними радости общения, не принимали участия в бесконечных разговорах и частых выпивках. Таких не понимали и сторонились как чумных. Тем более, что эти «очень странные люди» предпочитали жить особняком – т.е. вели себя совсем как «идиотес». Вспомним хотя бы странного, «плачущего философа» Гераклита по прозвищу «Тёмный» или киника-«собаку» Диогена из Синопа, которые вызывающе сторонились людей и, гордецы, считали себя намного умней всех прочих. Ясно, что не понятый, или ещё хуже, отвергнутый общественным мнением человек считался чудаком, и тогда он ещё больше казался неуместным, неумным или даже дураком – словом, полным идиотес! 
По этой причине появилось бранное слово, несправедливо означающее малоумного, тупого и убогого человека. Отсюда же – идиома, обозначающее отличительность, особенность языка, местное наречие или говор. Впервые слово «идиот» в современном смысле употребил врач знаменитый Парацельс в 1526 году, в смысле «безумный, сумасшедший»), высказывался о нём дурно, Сократ спокойно реагировал: 
- Это потому, что его не научили говорить хорошо. 

Однажды в рыночной толпе невежда толкнул Сократа, когда тот разговаривал с учеником. Философ не прервал своего занятия, но ему сказали: 
- Ты обязан потребовать, чтобы он извинился! Надо проучить его, ведь он смеется над тобой! 

Философ улыбнулся : 
- Спасибо за совет, но я предпочту другое: я не вижу здесь невежды, кто толкнул меня, но есть осёл, лягнувший меня! А от осла дождёшься ли извинений? 

А когда кто-то сильно досаждал ему, он отворачивался и говорил: 
- ЭТО не касается меня!

Биография Сократа в его философии. Своей подвижнической жизнью, а больше – смертью, он подсказал людям, в чём истинный смысл Бытия. Ради этого познания он мог простоять на одном месте целые сутки, погруженный в глубокое раздумье, а когда его спрашивали, что случилось, отвечал: 
                                            «Слушаю внутренний голос». 

«Голос» подсказывал ему, что разумный человек есть существо, Богом наделённое разумом, и поэтому человек должен пользоваться божественным даром, осмысливая сущность добра и красоты окружающего мира. Жизнь свою человеку следует строить в соответствии с этими понятиями. Но человек, готовый учиться высшим добродетелям, говорит философ, должен подчинить жизнь свою освоению великих истин, подвергаясь сложным испытаниям. 
Сократ постоянно искал встреч с людьми - на агоре, рыночной площади, в таверне и бане, на дружеской пирушке или в заседаниях Народного собрания, где всегда задавал «неудобные» вопросы – всё равно, о политике, атлетике или семейных делах. Спорил по любому поводу, с кем попало, но не для того, чтобы переубедить, а для того, чтобы доискаться до истины. Он никогда не навязывал собеседнику собственного мнения, но при этом казался собеседнику человеком заинтересованным, но несведущим. Сократ всем видом своим показывал, что сомневается абсолютно во всём, будто сам не может разобраться. Он ни во что ставит свою мудрость, говоря о себе так:
«Бог как бы говорит, что всего мудрее тот, кто подобно Сократу знает, что ничего по правде не стоит его мудрость - то есть, абсолютное и истинное знание, которое существует. Но доступно оно, это знание, лишь богу, а люди раскрывают способность своей души в стремлении к этому знанию... 
Иные считают себя знающими даже то, что им вовсе неизвестно. Я же, по крайней мере, твердо знаю одно – что ничего не знаю»...  

Познавая Истину постепенно, но настойчиво, он с любовью делился своими открытиями с людьми, говорил,  «что есть добро и что есть зло, что благочестиво и что нечестиво, что прекрасно и что безобразно, что справедливо и что несправедливо, что благоразумие и что не благоразумие, что храбрость и что трусость, что государство и что государственный муж, что власть над людьми и что человек, способный властвовать над людьми»… 
Со стороны, кто не знал близко Сократа, он казался непонятливым и даже невежественным. Тем более что он часто прибегал к необычному приёму: превозносил умственные способности оппонента, не открывая ему собственного знания ответа. Внимательно выслушивал и вновь задавал вопрос, в надежде получить обстоятельный на него ответ. В результате собеседник, обычно противник Сократа в философском споре,  начинал вдруг понимать, что его собственные убеждения ничего не стоят, и он оказался перед Сократом невежественно глуп. Когда это, наконец, происходило, Сократ был счастлив, так как только что помог родиться Истине! При этом даже пытался неуклюже оправдываться перед тем человеком, заглаживая неприятное впечатление от всей этой истории... 
Но когда ему приходилось сталкиваться в спорах с простыми обывателями, из-за недостатка у последних эрудиции, его нередко поколачивали, кулаками или палками, или всем этим вместе. Но чаще осмеивали, бранили и прогоняли, считая, что ему не место среди них. Он же воспринимал их такие действия, не противясь, оставаясь верным своему принципу: «Кто претерпевает несправедливость, счастливее того, кто ее совершает»... 
                                                      ***
Сократ заранее не записывал свои выступления дома, он не оставил после себя сочинений или иных трудов, считая живую речь с собеседником наиглавнейшим инструментом общения. Всё духовное богатство Сократа сохранилось благодаря воспоминаний его многочисленных учеников,  восхищённых последователей и слушателей. Зато его оригинальный метод ведения спора остался в философии под названием «Сократовская ирония». Возможно, поэтому многие ученики Сократа сделались известными философами: Антисфен основал школу киников, Аристипп вывел из его учения киренаику, подхваченную Эпикуром. Евклид Мегарский под впечатлением встреч с Сократом привнёс в античную философию диалектику скептицизма, отрицавшую возможность подлинного знания. Платон и Эвклид считали Сократа своим учителем. Как гражданин огромного полиса, называемого Афины, философ активно вникал в государственное переустройство, решительно возражая против выборов на должности по жребию:
«Никому не придет в голову избирать по жребию в атлеты или кормчего, кому нужно управлять кораблем, а то каменщика, флейтиста или вообще любого ремесленника. Афины может спасти только правительство знающих и способных; а знания и способности ничуть не в большей мере определяются голосованием. Должностных лиц государства не должны избирать также ни сила, ни богатство. Разумный компромисс – это аристократия, где государственные должности будут отданы людям умственно пригодным и подготовленным».

Сократ подбирал такую модель государственного устройства, которая бы лучше всего соответствовала благополучию основной массы общества, простых людей. Сам считал себя приверженцем демократических форм управления государством, хотя говорил, что «при демократии властью должен обладать тот, кто слывет доблестным и мудрым. Иначе она превращается в род тирании. В основе такого устройства лежит «равенство по рождению». Равенство происхождения, говорил Сократ, заставляет стремиться к равным правам для всех, основанным на законе, и повиноваться друг другу лишь в силу авторитета доблести и разума. Он был уверен, что «людей растит государство: прекрасное – хороших, плохое  - дурных». С этой же меркой Сократ подходил к  царям и правителям, осуждая неправедно нажитое богатство и знатность, «не приносящие никакого достоинства, кроме лишь дурного»: 
«Если вы заявляете, что обязанность правителя приказывать, что делать, а подчиненного повиноваться, то я представляю, что на корабле управляет знающий, а хозяин судна и все пассажиры повинуются знающему». 
                                                                ***
             Биографы Сократа утверждали, что первую жену его звали Мирто, вторую –Ксантиппа, «рыжая бестия», как он её называл иногда. Мирто родила ему двух сыновей, Сафроникса и Менексена, а Ксантиппа – Лампрокла.  Если о Мирто сохранилось совсем немного сведений, то Ксантиппа, благодаря неуемной скандальности, стала героиней многих анекдотов о Сократе. 
Сократ действительно имел двух жен, с которыми жил открыто, на законном основании. Оказывается, в результате длительных Пелопоннесских войн (около тридцати лет) Афины лишились большей части активного населения, взрослых мужчин. Вдовые женщины настояли, чтобы Народное собрание приняло закон «О возмещении убыли населения», по которому каждый оставшийся в живых полноценный мужчина обязывался взять в дом, помимо жены, «даже не одну женщину», способную родить ребенка.
Сократ, конечно, был обязан содержать своих женщин, и поскольку у него это получалось плохо, попадал под «перекрестный» скандал, потеряв покой и былую уверенность в себе. Хорошо хоть, что Мирто и Ксантиппа жили разными домами, и он мог «маневрировать» семейными отношениями. Женщины часто не ладили меж собой, но если им выпадала удача видеть своего супруга, переключали внимание на него: громко кричали, что он не уделяет им должного внимания, не заботится о собственных детях. Поэтому Сократ старался реже появляться дома, большей частью проводил время на улице среди людей или посещал дома друзей. Когда возвращался в родной дом после длительных застолий, слышал оскорбления от жен, в него летели кувшины с водой, на потеху соседям. Но Сократ переносил скандалы с юмором и мужественностью, как подобает философу. 
Несмотря на вопиющую бедность в обоих семейных домах, постоянную нужду, он отказывался от денег и даров, которые предлагали друзья и поклонники, среди которых наиболее известен был Алкивиад, человек богатый. Он часто подсовывал Ксантиппе и Мирто деньги, скрытно о Сократа, однажды предложил философу переехать в одно из его многочисленных поместий, где имелись скотный двор, поля, виноградник и сад с цветником. Сократ наотрез отказался переезжать на новое местожительство, объяснив другу, что у него есть крыша над головой, и этого достаточно. Ксантиппа всегда сердилась, когда муж отказывался от подарков, а он говорил ей, улыбаясь: 
- Если бы мы брали всё, что нам предлагают в дар, нам бы ничего не давали, даже если бы мы просили. 

Однажды он пригласил в свой дом гостей, а Ксантиппа устыдилась убогого застолья. Муж успокоил: 
- Не бойся, Ксантиппа! Если к нам придут люди разумные и порядочные, им все равно, что будет на столе; если неразумные и пустые, тогда нам всё равно, и до них вовсе нет дела. 

Именно его философская позиция в семейных отношениях дала повод однажды ответить на вопрос одного юноши:
- Скажи, Учитель, нужно ли мне жениться? 

Философ долго не думал: 
- Знай, что брак — это зло, но зло необходимое. Так что тебе лучше жениться. 
- Это почему?
- Если тебе достанется такая фурия, как моя Ксантиппа, ты можешь стать философом. А если тебе достанется хорошая жена, будешь счастлив. Выходит, в обоих случаях ты останешься в выигрыше. 
- Значит, мне нужно жениться?
- Женись, но знай: женишься ты или не женишься — все равно раскаешься.

Судя по скудным сведениям о семейной жизни Сократа, можно сделать вывод, что Ксантиппа и Мирто не смогли приручить к дому своего единственного мужчину, привязать его к быту. Он же тяготился семейными и супружескими обязанностями, скучал, когда был вынужден находиться дома. Его не радовало общение со своими детьми, которых, к сожалению, природа не наделила большим умом, и даже наоборот — они были слабоумными. Зато в кругу учеников, упрямых и здравомыслящих оппонентов он забывал обо всём и только тогда чувствовал себя «счастливейшим человеком». 
Ещё он был счастлив, когда посещал друзей, которые устраивали в его честь длительные застолья, на которых он без устали развлекался, предпочитая оставаться ночевать в чужом доме. Иногда его не видели в семье по нескольку дней, принимая затем на свою голову «громы и молнии» разгневанной Ксантиппы. 
Сократ любил посещать театральные представления и состязания атлетов, непременно появлялся в Олимпии, когда там проходили Панэллинские Игры, добираясь пешком целую неделю. Когда один афинянин удивился такому испытанию, Сократ пояснил: 
- Чему ты, собственно, удивляешься? Разве ты не ходишь целый день по Афинам и по своему дому? Так и в путешествии: ты гуляешь, потом обедаешь, еще гуляешь, ужинаешь и поспишь: через пять-шесть дней ты уже в Олимпии.

При всём «женоненавистничестве» Сократа привлекали женщины вне семьи, красивые и умные. Философ не скрывал свои симпатии к Аспасии, известной в Афинах гетере, поддерживал с ней близкие отношения, называл «моя возлюбленная с серебристым голосом и с маленькой стопой». Признавался даже, что искусству красноречия он научился у Аспасии, поскольку она содержала в Афинах свою философскую школу. Потом уступил место Аспасию безумно влюбленному в неё Периклу, своему другу.  Зато после их свадьбы Сократ сказал друзьям: «Я обрел свободу, остро и необычно для окружающих воспринимая собственное счастье в постоянном стремлении к наслаждению знаниями, руководствуясь лишь умеренностью, справедливостью, силой, свободой и истиной». Из своего личного общения с Аспасией, он вынес истину любви: 
«Хотя физическая красота женщины ценится мужчинами довольно высоко, ее недостаточно самой по себе — власть и значимость красоты душевной превосходит поверхностную красоту. Кто, наставляемый на пути любви, будет в правильном порядке созерцать прекрасное, тот, достигнув конца этого пути, вдруг увидит нечто удивительно прекрасное по природе, то самое, ради чего и были предприняты все предшествующие труды — нечто Вечное и Прекрасное. И тот, кто благодаря правильной любви поднялся над отдельными разновидностями прекрасного и начал постигать само прекрасное, тот, пожалуй, почти у цели. Начав с отдельных проявлений прекрасного, надо все время, словно по ступенькам, подниматься ради самого прекрасного вверх — от одного прекрасного тела к двум, от двух — ко всем, а затем от прекрасных тел к прекрасным нравам, а от прекрасных нравов к прекрасным учениям, пока не поднимешься от этих учений к тому, которое и есть учение о самом прекрасном, и не познаешь наконец, что же это — Прекрасное».
                                                                 ***
                 У поэта-комедиографа Аристофана, друга Сократа, была возлюбленная гетера Теодота. Она влюбилась в Сократа, несмотря на его безобразно толстый нос, некрасивый огромный лоб, лысины и прочие отступления от канонов эллинской мужской красоты. В итоге она отказала Аристофану, и тот смертельно обиделся на Сократа и сочинил знаменитую комедию «Облака», в которой изобразил философа, бывшего друга, в ужасном свете. Комедию показали афинянам, которые восприняли обличения Сократа всерьез и потребовали расправы над известным философом. С этого, казалось, невинного эпизода, начиналось гонения на Сократа. 
Демократы, которым прежде был близок Сократ, после изгнания тирании «Тридцати олигархов» стали его ненавидеть, так как среди тиранов самым жестоким оказался Критий, его бывший ученик. Друг Сократа и ученик Алкивиад изменил Афинам во время сицилийской экспедиции (414 г.). Чем не повод не доверять Сократу? 
Большая часть горожан знала понаслышке, что Сократ с утра до вечера в одном и том же разорванном одеянии и босой, зато с гордым видом и с пристальным взором бродит повсюду, внося сумятицу в умы «честных» граждан. Он ведет какие-то странные разговоры, касающиеся высоких и священных предметов, богов. Причина враждебной настроенности к Сократу со стороны простого народа, особенно крестьянства, была в том, что философ отрицал существование богов. В результате, падал интерес к религии, совершалось меньше жертвоприношений, а это весомо ударяло по доходам крестьян, которые растили скот для жертвенных обрядов. Если учесть, что большая часть судебных заседателей избиралось из крестьянской среды, участь Сократа была предрешена заранее! 
Ещё один фактор сложился не в пользу Сократа. Недавно завершилась затяжная Пелопонесская война. Греческие города потрясли огромные материальные и людские потери, голод и разруха в делах и умах людей. Люди желали найти виновных собственного унижения. В Афинах беднота рвалась к власти, хотелось спокойствия и незыблемости старых законов, а философы, казалось, злонамеренно расшатывают древние устои. Их речи тревожили, непонятное - раздражало, они становились опасными обществу, а значит, преступниками. 
Предки афинян мудро надумали – «люди должны ходить под богами»! Поэтому сочинили законы, чтобы люди их боялись: кто говорил о богах плохо, тот хочет навлечь беду на государство! Уже пострадал Анаксагор, который утверждал, будто «Солнце – не бог, а раскаленная глыба, и Луна тоже не бог, а такая же, как Земля, с городами и людьми». Анаксагора привлекли к суду, потом изгнали из Афин. «Не вы меня лишаете Афин - Афины лишаются меня» - сказал тогда философ. 
Потом был Протагор, один из известнейших софистов: он оказался под судом по тому же обвинению. За обедом у своего друга Еврипида он читал сочинение «О богах», где сомневался, существуют ли на самом деле боги. Среди застольников оказался человек, которому это не понравилось, он подал жалобу в суд. Когда Протагора вызвали в суд, где его ожидало обвинение в безбожии, он бежал в Сицилию, но в пути, как сообщают источники, погиб в волнах. Его сочинения афиняне публично сожгли.
Теперь настала очередь за Сократом, хотя философ никогда не отрицал богов, но сомневался в их пребывании на небесах:
«О богах мы не знаем ничего, потому наилучшее – признать наше невежество в этих материях и повиноваться Дельфийскому оракулу, который на вопрос, как должно почитать богов, ответил: «По законам отечества»… А случаев восхитительной приспособленности и очевидной целесообразности слишком много, чтобы мы могли приписывать сотворение мира случайности или неразумной причине».
                                                                ***
У предводителя демократов Анита сын предпочитал слушать речи Сократа, нежели заниматься делом отца, владельца кожевенных мастерских. Анит жаловался: «Сократ смущает мальчика скептицизмом, он не почитает ни родителей своих, ни богов». Затаив месть на Сократа, Анит ухитрился подбить на ссору с ним поэта Аристофана. Вместе подговорили своего знакомого Мелета, чтобы он подал на Сократа в суд по обвинению «за нечестие и развращение (в умах) юношества». Узнав о том, к обвинителям присоединились философ Поликрат, яростный противник Сократа, и оратор Полиевкт, который написал для Мелета обвинительную речь. Оратор Ликон потратил немало личных средств, чтобы настроить афинское общество против неугодного философа. Идейные оппоненты Сократа, тайные недруги и явные враги объединились в с намерениями избавиться от него любой ценой. Это был заговор против «Истины Сократа»
Друзья Сократа не бросали его в беде: Платон предлагал свою помощь, Лисий подготовил для защиты впечатляющую речь. Но философ предпочёл защищаться сам, и сделал это достойно.
В назначенный день Сократ явился в суд, где в ожидании зрелищного мероприятия собрались горожане. Поскольку подсудимый обвинялся в безбожии, в роли председателя суда присутствовал первый архонт. Присяжные заседатели разместились на скамьях, укрытых свежими тростниковыми матами; напротив, на двух соседних возвышениях - обвиняемый и обвинитель. Сократ заметил среди зрителей широкоплечего друга Платона, не скрывавшего своего волнения, рядом - розовощёкого брата Адейманта и тощего Клеобула. Тот  прибыл со своим старым отцом Тритоном, который тоже не усидел дома в такой день. Здесь же мрачный с виду, но добрейший душой Аполлодор с братом Эантодором; вон там – Аристипп, оживленно переговаривает с беотийцами Симмием и Кевитом, и ещё Федонд, и молодой Федон, и Антисфен… Все пришли, чтобы поддержать своего друга Сократа.
Председатель принёс на алтарь жертвенный ладан, один из судей произнес молитву. Служитель зачитал обвинение Мелета и тут же  - письменный ответ Сократа, не признающего вину. Затем судьи выслушали, что говорил Мелет. Он заметно волновался, не к месту возбуждался, оттого, не к месту, останавливался, словно сам не верил собственному обвинению против философа. Его речь показалась судьям не очень убедительной, некоторые из них собирались отказать в иске. Когда наблюдающий за клепсидрой сказал, что время Мелета вышло, взял слово другой обвинитель – Анит. После него - Ликон. Они с возмущением говорили о преступном поведении Сократа, который, по их словам, «речами развращал неразумную молодежь». Каждый требовал, чтобы Сократа наказали, лучше всего, изгнанием, если он сам не хочет уехать из Афин. 
Взял слово Сократ. Его внятная речь имела успех у судей, поскольку он с достоинством и надлежащим остроумием отвергал все нападки. Философ держался с полнейшим хладнокровием, не взывал к снисходительности судей, не просил пощады или сострадательности, как было всегда заведено в судах. 
После защитительной речи присяжным настала пора голосовать. Они по-очереди подходили к возвышению, на котором находилась каменная урна, куда судьи опускали деревянные диски: кто бросал диск с отверстием, оправдательные, а кто без них – обвинительные. После подсчета обвинительных «голосов»  оказалось на тридцать больше!
Согласно закону, теперь следовало назначить меру наказания. Только сейчас Сократ понял, что ему грозит смерть. Расстроенные друзья подсказывали, что есть шанс избежать сурового наказания, если покаяться перед афинским народом, просить у судей снисхождения. Возможно, смерть от яда заменят изгнанием или уплатой штрафа. Сократ думал недолго, выбирая свой путь. В тот день философ сказал на суде: 
«Как же вы обвиняете меня в безбожии, если сам бог вразумил меня заниматься философией. Когда мне, простому воину, приказывали военачальники, избранные вами, сражаться под Потидеей, Амфиполем и Делием, - вы же не берете под сомнение это мое участие? Так почему вы сомневаетесь, что я занимаюсь философией с вами по воле бога? Я же тогда не испугался и не бежал с поля сражений, а выполнял свой долг. Так и сейчас я не оставлю своего места. И хотя я люблю вас, афиняне, и желаю вам добра, но ослушаться бога не могу. Пока есть во мне дыхание и способность, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только встречу, чтобы вы стыдились своих забот о деньгах, славе и почестях, а  пеклись о разумности, об истине и о душе своей, чтобы она была как можно лучше. Вот почему я могу сказать вам, афиняне: «Послушаетесь ли вы моих обвинителей или нет, отпустите меня или нет – поступать иначе, чем до того поступал, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать несколько раз».

	В зале суда стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь жужжанием докучливых жирных мух. Друзья и недруги слушали Сократа, понимая, что ничего уже они сделать для него не могут. А он говорил спокойно, словно не осужденный на смерть, а учитель, втолковывающий своим нерадивым ученикам истины:
«Избежать смерти нетрудно, гораздо труднее избежать нравственной порчи: она настигает стремительней смерти… 
Я ухожу из жизни приговоренный вами, несправедливыми судьями, а вы уйдете уличенные моей правдою в злодействе и несправедливости... 
Я выбираю смерть, ибо она - сон, потому что продолжать жить среди вас и делать вид, что это жизнь – безнравственно… 
А кто из нас идет на лучшее - это никому не ведомо, кроме бога и философов».	
Наконец, его перебили, стали возмущаться, требуя покаяния, угрожали скорой расправой. А он им снова говорил: 
Будьте уверены, что если вы меня такого, как я есть, убьете, то вы больше повредите себе, нежели мне… 
В самом деле, если вы меня убьете, то вам нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен, как овод к лошади, большой и благодарной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли… 
В самом деле, мне кажется, что бог послал меня городу такого, который целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает. Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если поверите». 

Будь речь примирительней, возможно, Сократа бы оправдали или дали меньшее наказание. Но на этот раз за смерть проголосовали на шестьдесят присяжных больше, чем за оправдание. Он ещё мог попросить, как осужденный, для себя иное наказание, но отказался даже от такого послабления. 
От имени Платона и других друзей Сократа суду поступило предложение уплатить за Сократа штраф в тридцать мин. Судьи стали голосовать, но оказалось, что к обвинению присоединились ещё восемьдесят присяжных, - настолько неприятными показались им последние слова философа. А он ещё и протестовал против несправедливого обвинения и решения:
«Я не признаю за собой никакой вины; я не только не заслужил наказания, но считаю себя достойным высшего отличия, которым располагает государство, - обедов в Пританее». 

Многие поняли поведение философа на суде, будто он уже не раздумывает, спешит к собственной смерти,  нежели стремится её избежать! Вероятно, жизнь для него имела ценность лишь при условии беспрепятственного продолжения своего философского призвания. Это обидело даже тех заседателей, кто был ещё расположен добром к нему.  В итоге  последовал смертный приговор в триста шестьдесят голосов из пятисот.
                                                                 ***
По традиции, осужденным на смерть предлагали выпить быстродействующий «государственный» яд – цикуту («болиголов пятнистый»). Но Сократу предстояло ждать исполнение приговора тридцать дней, чтобы не нарушать священной традиции афинян. Буквально накануне из Афин на остров Делос отплыл корабль с депутацией, которая везла в храм Аполлона дар - «первину урожая». По древнему закону, ни одна смертная казнь в Афинах не могла состояться, пока корабль не вернется… 
Сократ все это время находился в тюрьме, продолжая общаться с близкими и друзьями. Они каждый день встречались, беседовали, и кто-то обязательно оставался с ним на ночь; они спорили и даже шутили, забывая иногда, по какому поводу собирались в этой мрачной тюрьме. Сократ, в отличие от опечаленных друзей, не падал духом, имел приподнятое настроение и даже старался их утешить, как старший товарищ и Учитель. Приходила к нему Ксантиппа с детьми, нередко в голос рыдала, говорила: «Ты умираешь безвинно!» - а он ей в ответ: «А ты хотела бы, чтобы заслуженно?»... Ему предлагали бежать, даже однажды подкупили тюремщиков – но он отказался. 
Можно предположить, что о готовящемся побеге афинские власти догадывались и, возможно, надеялись, что Сократ решится на этот шаг. Поздно, но они осознали, насколько далеко зашли, бездарно осуждая известного мудреца. Они считали, что его достаточно унизили, чтобы ему образумиться! Так что, побег являл собой благополучное разрешение скандальной истории. Но только не для самого Сократа! По этому поводу он ответил друзьям: 
«Я не имею права пойти против воли афинян, осудивших меня на казнь. Это будет несправедливо по отношению к Закону, который я обязан чтить! Несправедливый поступок есть всегда зло: нельзя отвечать несправедливостью на несправедливость! Нельзя воздавать злом за зло! Ничего нельзя ставить выше справедливости, даже жизнь!»...

И вот, афинский корабль вернулся с Делоса, и уже к вечеру тюремщик принес Сократу чашу с ядом. Ближайший друг его Аполлодор подал красивый плащ, предложив умереть в нём. «Неужели мой собственный старый плащ годился лишь для того, чтобы в нём жить, и не годится, чтобы в нём хорошо умереть?» - искренне удивился Сократ. Взяв чашу, отошёл в тёмный угол, где была лежанка. На ней медленными глотками испил до капли свою Судьбу.   
Друзья приблизились к Сократу, убитые горем. Глядя на них, философ продолжал  разговаривать  с ними, будто ничего не произошло - пока мог, с усилием сдерживая надвигающиеся судороги: 
«Я хочу теперь объяснить, почему человек, посвятивший жизнь философии, перед смертью полон бодрости и надежды, обрести за могилой величайшие блага…  
Те, кто подлинно предан философии, заняты на самом деле только одним – умиранием и смертью...  
Люди, как правило, этого не замечают, но если это все же так, нелегко всю жизнь стремиться только к этому, а потом, когда оно оказывается рядом, негодовать на то, в чем так долго с таким рвением упражнялся ... 
Но людям не понятно и не ясно, в каком смысле желают умереть и заслуживают смерти истинные философы и какой именно смертью… 
А я хочу это понять сейчас»...

Яд начал действовать. Сократ подозвал Критона: 
- По нашим обычаям, при выздоровлении приносят в жертву Асклепию петуха. Я думаю, что смерть – это исцеление… Критон, отдай за меня петуха Асклепию ... 

Это были последние слова великого мудреца, после чего его возвышенная и чистая душа тихо отлетела в мир, в чьи сокровенные тайны он всю свою жизнь стремился проникнуть ...
                                                                 ***
Узнав о насильственной смерти Сократа, жители Эллады необычайно возмутились. По городам прокатилась волна протестов и проклятий в адрес Афин. А вскоре и сами афиняне сердечно раскаялись и душевно огорчились за случившееся по их вине. Они осудили виновников его травли: доносчик Мелет принял яд по решению суда - «за клевету на честного гражданина Сократа»; Анит разорился из-за различных судебных исков, и его, наконец, изгнали на чужбину; все остальные участники процесса «Афины против гражданина Сократа» также пострадали, каждый «в соответствии с виною против истины, но особенно – презрением сограждан»…
Смерть Сократа осталась во все времена такой же философской проблемой, как и его жизнь. Много споров было и есть по этому поводу, но ясно одно: смерть Сократ принял согласно непоколебимости собственных убеждений. Он не искал её, но принял свободно, свято повинуясь законам отечества, в котором жил. 
Сократ-Философ и Сократ-Человек совершил яркий и осознанно последний поступок в своей жизни, в полном соответствии с собственными представлениями о моральных и духовных ценностях человека. Преодолев животный страх, присущий человеку перед смертью, он победил саму природу Смерти, показав людям путь избавления от страха перед последним вздохом – и в этом, вероятно, заключалась последняя Истина, которую познал Сократ. 
Философу в тот день исполнился семьдесят один год.

НАРОД ОШИБОК НЕ ПРОЩАЕТ.
Пожалуй, мало, кто из афинян мог похвастаться такой знатностью, богатством и родственными связями, как Алкивиад. И не было, наверное, другого человека, кто бы шокировал афинян недостойным поведением больше, и которому бы прощали его «шалости». И всё же беспристрастная Немесида воздала ему должное - за гордыню и тщеславие, ибо ему досталось в удел слишком много счастья, а он так и не успел сознать этого...
                                                           ***
По матери Алкивиад вел родословную от легендарного Нестора, героя Троянской войны, к тому же она являлась близкой родственницей Перикла, самого влиятельного человека в Афинах. Среди предков архонт Мегакл, спасший Афины от тирании Килона. Так что для юного Алкивиада хватало примеров героического прошлого своего рода. 
В войне с Фивами погиб отец, и мать отдала трёхлетнего сына под опеку Периклу – как требовал закон о мальчиках, оставшихся без отца. Его детство прошло в доме дяди, где мальчик с миловидным женственным лицом пользовался любовью, когда внимание родственников, безусловно, повлияло на его характер: рано проявились честолюбие и желание быть первым во всём. Он слегка картавил, но дефект речи, как говорили, не лишал «приятности и прелести» в общении с ним. Охотно занимаясь с домашними учителями по многим наукам, в том числе игре на музыкальных инструментах, мальчик наотрез  отказывался играть на флейте из-за того, что во время игры «лицо перекошенное». С мнением любимца согласились, не стали настаивать на занятиях. Но после этого случая многие его сверстники также бросили играть на флейте. А позже в Афинах «флейта была совершенно презрена и совсем исключена из числа благородных упражнений»...
Беззаботные детские годы Алкивиада повлияли на становление его характера: «он никогда не имел никакого порядка, ни в душе, ни снаружи, кидался из крайности в крайность и в образе жизни более всего склонялся к удовольствиям». Испорченный негою и лестью, увлекаемый угождавшими ему во всем друзьями, он уверенно влился в ряды «золотой молодёжи» Афин, где счастливо пребывал до двадцати лет. 
                                                                     ***
Он  познакомился с Сократом, который был старше его на семнадцать лет, в 432 году в сражении при Потидее. Алкивиад получил ранение, упал с лошади: его могли убить или затоптать; Сократ прикрыл его своим щитом, отбился от врагов и переправил в безопасное место. Потом они, уже как друзья, воевали с фиванцами в Беотии при Делии. Это было в 424 году, когда афиняне потерпели сокрушительно поражение. На этот раз Алкивиад заметил Сократа среди отступающих пехотинцев, догнал его, подхватил на круп лошади. Командир поощрил Алкивиада за храбрость, после чего в нём проявилось вдруг нездоровое честолюбие.
Встреча с молодым аристократом не оставила Сократа равнодушным: между ними крепла мужская дружба, переросшая, как утверждают античные источники, в любовь. Но поскольку Сократ в Афинах прослыл чудаком и с этой позиции был узнаваем, знакомство с ним Алкивиада способствовало его известности среди афинян. По крайней мере, многие авторы - Антисфен, Платон, Аристофан, Архипп, - писавшие что-либо о Сократе, обычно упоминали и Алкивиада. Старший товарищ «имел о нём попечение, старался охранять его и не оставлять, подобно как растение в цвете своем теряет  и губит плод свой». Помимо прекрасной внешности Сократ обнаружил в юноше незаурядные способности и вместе с тем безграничное легкомыслие, склонность к распутству, своенравию. Сократу приходилось «обуздывать и укрощать словами, делая его скромным и робким, научая его, сколь много ему недоставало, и сколь он был несовершенен к приобретению добродетели». Алкивиад, в свою очередь, покорно выслушивал от философа слова, изобличающие испорченность души и пустую безрассудную гордость. В итоге, «презирая сам себя, удивляясь ему, дорожа дружбой его, благоговея перед добродетелью», он считал Сократа своим самым близким другом. 
	Но, в силу принадлежности к «золотой молодежи», к Алкивиаду трудно прививались «хорошие манеры», преподанные Сократом. Он часто срывался, ввергая себя «в разгул», имея желание при этом блистать и выделяться из толпы. Однажды он пришел в дом к одному малознакомому ему человеку, владеющему хорошей библиотекой, попросил дать книгу Гомера. Человек ответил, что её нет у него. Алкивиад разгневался, дал хозяину пощёчину и ушел. В другой раз он с друзьями без приглашения, буквально, ввалился в дом к богатому торговцу кожами Аниту, своему поклоннику, во время пиршественного застолья: на глазах гостей и хозяина он ради шутки забрал со стола чуть ли не половину всей золотой и серебряной посуды и с тем ушёл»! К удивлению гостей, Анит всего лишь сказал: 
- Алкивиаду многое позволено в  этом доме: он мог взять всё, но поступил кротко и учтиво, если оставил нам половину.

Часто Алкивиад проявлял непочтение к старшим по возрасту и должности, даже к родственникам, коим был многим обязан. Так он пришел в дом Перикла, где с любовью был пригрет в детстве, чтобы увидеться с ним. Слуга не допустил его в кабинет хозяина, объяснив, что так велено - хозяин занят: он думает над отчетом перед Народным собранием за свою деятельность на государственном посту. Молодой человек с дерзким вызовом произнес:
- Передай своему хозяину Периклу, пусть лучше думает о том, как не давать народу никакого отчета!

У него была красивая собака с длинным хвостом, ценной породы, купленная за семьдесят мин* (*1 мина - 436 гр. серебра). Он отрубил ей хвост, ради того, чтобы такой собаки не было ни у кого! Когда удивленные друзья спросили, зачем он это сделал, объяснил, усмехаясь: 
- Наконец, сбылась моя мечта! Афиняне только и говорят обо мне плохое - пусть теперь поговорят о моей собаке!

Однажды в непогожий день Алкивиад в компании друзей, таких же развязных юнцов, встретился на улице с Гиппоником, старым человеком. Он был отцом Каллия, знатного богача и очень влиятельного человека в Афинах. Молодёжь не уступила дорогу старику, а сам Алкивиад, на укоры Гиппоника, повздорил с ним и ударил по лицу, считая, что таким образом он «сохранит перед друзьями своё лицо». Но на следующее утро Алкивиад пришел в дом Гиппоника, в руке нёс розги. Затем с униженным видом разделся и попросил старика наказать поркой за своё безрассудство. Гиппоник настолько поразился нежданному приходу молодого человека и его дальнейшим поведением, что со слезами умиления на глазах простил за его дикую выходку. 
Во время этой сцены появилась Гиппарета, внучка старика Гиппарета, юная красавица. Она изумленно взирала на оголенного Алкивиада, а юноша в этот момент почувствовал сильную любовь к ней. Через пару дней он вновь появился у Гиппоника, на этот раз, просить его содействия в женитьбе, поскольку Каллий, сын Гиппарета и отец девушки, имел о нём самое плохое мнение, и не без основания! Старик согласился и обязал сына не препятствовать женитьбе Алкивиада на Гиппарете. В приданое  Алкивиад получил десять талантов, которые быстро потратил на себя, но уговорил тестя выдать ему ещё столько же. Такие «подвиги» молодого богатого аристократа шокировали, но всегда привлекали внимание афинян. 
Женитьба не утихомирила Алкивиада. Наоборот, он заимел несколько любовниц, посещал дорогих гетер и настолько чувствовал себя сильным в эросе, что носил золоченый щит с изображением Эрота с  молнией, свидетельствующей, по его мнению, о большой сексуальной силе и энергии. Живя в неслыханной роскоши, Алкивиад постоянно наполнял дом не столь дорогими, как ценными вещами: мебелью и коврами, скульптурами, посудой. Он пожелал иметь на стене в спальной эротические изображения, для чего пригласил живописца Агафарха из Самоса, известного оформителя театральных сцен. Алкивиада долго не отпускал его, требуя от Агафарха продолжения работ по всему дому, и не отпустил, пока весь дом его действительно не стал похож на сокровищницу, хранилище высоких искусств. Щедрый расчет за работу и дорогие подарки довольного собой Алкивиада сгладили неприятный инцидент с «домашним арестом» знаменитого живописца.  
Алкивиад невероятно любил беговых лошадей, держал их целый завод, так что его колесницы часто одерживали верх на Панэллинских состязаниях. Однажды в Олимпии все три колесницы Алкивиада заняли первое, второе и четвертое места. После такой небывалой в истории Игр победы знатный «олимпионик» устроил в Афинах грандиозные народные гуляния, не поскупившись на затраты. 
Его детская шепелявость, с которой он не расстался во взрослом состоянии, в Афинах неожиданно стала модным поветрием, и все знатные юноши начали подражать ему «в произношении». Если Алкивиад надевал обувь нового покроя, вскоре «вся молодежь» следовал этой моде. Он, походя, нарушал множество правоустанавливающих актов и законов, но делал это не по злому умыслу, а по легкомыслию. Зато, глядя на его богатство, позволявшее ему быть щедрым и расточительным, никто не осмеливался призывать Алкивиада к ответу за отступления от общепринятых канонов морали. Но когда собирались частные взносы на военные нужды, Алкивиад вносил больше, получая взамен восхищение граждан и почетные венки. 
Он не раз добровольно становился триерархом – ответственным за снаряжение боевых кораблей, триер. И не только в порядке очереди, но и по желанию - только бы народ видел его усердие. Оплачивал расходы из личных средств на постройку и содержание кораблей, на подготовку хоров и театральных представлений – везде, где только можно было отличиться перед афинянами своим усердием, и деньгами! Алкивиад, болтали злые языки, дал пощечину богачу Таврею, который однажды пытался составить ему конкуренцию в этом виде обретения славы. Его великолепные дары городу и щедрые денежные раздачи беднякам, устраиваемые им праздничные зрелища и народные гуляния, никем великолепием не превзойдённые, «бессмертная» слава его предков, ораторское искусство, красота и физическая крепость тела, соединенная с опытностью в войне, непревзойденная храбрость – всё вместе заставляло афинян терпеть и прощать Алкивиаду многие его выходки. Они снисходительно давали его проступкам характеристики шуток и чересчур деятельного нрава.
Жена его Гиппарета терпеливо сносила измены, но однажды она всё-таки не выдержала, ушла в дом брата, решившись на развод. С этими намерениями она появилась перед архонтом, и тот уже приступил с исполнению своих обязанностей – присутствие мужа в таких случаях не было обязательным, нужны были только веские основания! Но появился Алкивиад, в присутствии архонта и других свидетелей он красиво и убедительно просил прощения у жены, потом подхватил ее на руки и так отнес домой - через рыночную площадь, на глазах у всего народа. Кто видел, ему не мешали, восхищались поступком и радовались за Гиппарету. Закон позволял мужу не считаться с желанием жены по вопросу разрыва семейных отношений! 
Хотя красивый эпизод из жизни супругов не добавил порядочности Алкивиаду и спокойствия его жене. Вскоре Гиппарета умерла, говорят, от сердечного волнения. 
Он попросил художника Аристофонта изобразить себя на картине, где богиня Немесида держала его в своих объятиях. Это был дерзкий шаг, но он безбоязненно показывал картину друзьям. Пожилые люди, кто видел картину, проявляли недовольство, некоторые негодовали, отмечая кощунственный поступок и даже прозрачный намёк на тираническую власть. Один старейшина по имени Тимон осмелился сказать ему, что думал о картине: он встретил Алкивиада в Собрании, окруженного льстецами, подошел и, взяв за руку, отвёл в сторону, сказал, с ехидцей: 
- Я замечаю, ты растёшь в глазах афинского народа – всё ты растаешь и растаешь и, наконец, вырастешь великими злодеем для Афин.

	Те, кто был невдалеке и услышал старейшину, отнеслись по-разному с его словам: одни безобидно засмеялись, другие же стали громко ругать Тимона за «обиду для Алкивиада», а третьи задумались. Сам Алкивиад тогда не придал значения этой встрече, но многое из его дальнейшего поведения затем прояснилось и для него... 

                                                        ***
Алкивиад прогуливался по агоре в окружении друзей, услышал возбужденные голоса из здания Народного собрания. Спросил о причине шума, узнал, что афинский народ в этот час обсуждают важный вопрос - сколько следует отдать денег каждому гражданину на вооружения ополчения. Это привлекло его внимание, он зашел, послушал речи ораторов по этому поводу, затем сам сказал, довольно убедительно, приятным голосом, что обещает внести столько средств, сколько никто ещё не предлагал. Восхищенные его щедростью и патриотичной речью афиняне встали со своих мест и долго рукоплескали. В этот день Алкивиад прочувствовал на себе всенародную любовь, и она ему пришлась по душе. С того дня он заходил в Собрание при каждом удобном случае, и вообще посещал людные места, где обсуждались новости политики и сами политики. У него проявилась жажда активной общественной деятельности, но не во имя могущества Афин, а только ради собственного величия. 
В силу прекрасной образованности и молодого задора Алкивиад оказался талантливым оратором, способным «приятностью слова увлечь народ». Он говорил образно, привлекая интерес к предмету обсуждения даже тех граждан, в основном, из простонародья, кто, казалось бы, никогда не интересовался политикой. По словам очевидцев, он «искал не только то, что должно говорить, но еще как должно самыми приличными словами и выражениями, и не находя их скоро, часто был в недоумении, в самой средине речи останавливался, несколько времени молчал, размышляя и стараясь вспомнить приличное слово, которое его избегало». Результат не заставил себя ждать - народ признал Алкивиада патриотом Афин. 
                                                                    ***
После смерти Перикла на политическом поле Афин не оказалось достойного лидера, и Алкивиад, пользуясь близостью к семье Перикла и своим возрастающим с каждым днём авторитетом, довольно быстро добился необходимого влияния среди граждан. Для себя он видел лишь одного достойного противника – полководца Никия, осторожного политика, прославившегося на недавней войне; сейчас он тяготел к мирному сосуществованию греческих городов. Главная сила влияния Никия заключалась в его богатстве, которое он щедро расточал на нужды народа, не прибегая к государственным деньгам. Но из-за своей нерешительности боялся брать инициативу в свои руки, прислушивался к советам жрецов-прорицателей и, скорее, боялся народа, нежели ему доверял. 
В противовес ему Алкивиад представлял интересы низших и средних слоёв афинского общества, которые были заинтересованы в росте могущества своего отечества, что означало постоянные войны за сферы влияния, следовательно, противодействия аналогичным усилиям Спарты. Поэтому миротворческие усилия Никия в переговорах со спартанцами и их союзниками встречали яростное сопротивление партии Алкивиада. Наконец, Алкивиад добился желанной высшей военной должности – стратега флота, и с кораблями афинян отбыл к острову Мелос, что в Эгейском море: мелосцев следовало наказать за союзническую помощь в войне со Спартой. 
Корабли Алкивиада взяли остров в осаду, после чего флотоводец предложил жителям сдаться. Мелосцы отказались, понадеявшись на высокие стены, так как город был неплохо укреплен, и осажденные могли продержаться достаточно долго. Но осажденные не успели запастись продовольствием и водой; начался голод и лишения. Через неделю после осады афинские воины смогли преодолеть стены, прорвались в город и разграбили его. Все мужчины до младенческого возраста были истреблены, женщин и детей победители удачно продали в рабство, заработав много денег. На Мелосе Алкивиад проявил себя с неожиданной стороны – он был первым, кто предложил жестоко наказать его жителей, несмотря на то, что они были эллинами. Вернувшись в Афины, Алкивиад предложил отправить на разорённый остров пятьсот афинских колонистов. Такова была его первая победа, первый триумф, первое признание его полководческих заслуг. 
Алкивиад привез из Мелоса молодую красивую пленницу, из местных гречанок. Сделал рабыней для утех, наложницей – и это при наличии законной супруги! С ней прижил сына,  которому дал надлежащее аристократическое воспитание и материальное содержание. 
Поход на Мелос вдохновил Алкивиада: он понял – вот дорога к всенародной любви и славе! Теперь его можно было заметить везде, где обсуждался вопрос о возрождении Афин.  Призывами к свободе, независимости и демократии он внушал согражданам великую надежду на процветание города, причем, видел его в немедленном и активном освоении юга Италии и Сицилии афинскими колонистами. Там вызревал хлеб, имелись месторождения руд и металлов, оттуда Афины могли диктовать условия Пелопоннесу и Спарте. При этом Алкивиад не упоминал того факта, что эти привлекательные для Афин земли давно осваиваются спартанцами, коринфянами и привлекают внимание сиракузских тиранов и персидских царей.
Сократ, как мог, убеждал Алкивиада не тревожить афинян помыслами о захвате новых территорий, новых войнах за передел мира. Говорил, что подобные войны погубят Афины. Но его друг не обращал внимания, ни на полезные советы, ни на реальные политические и военные обстоятельства, противные Афинам. Он продолжал свою линию, доказывая афинянам необходимость новых завоеваний, не считаясь с возможными потерями. Он даже обещал, что не произойдет ничего страшного в предстоящих экспедициях, поскольку италийцы, сиракузяне и коринфяне сейчас разобщены, погрязли в собственных междоусобицах – им не до Афин! Никия с его мирными предложениям никто больше не слушал - красноречие авантюриста взяло верх над разумностью опытного полководца.
Алкивиада ещё раз назначают военным стратегом, чтобы он мог реализовать свою «сицилийскую идею». Народное собрание согласилось на войну с Сиракузами, снарядило достаточно большой флот. Слушая речи Алкивиада, афиняне не сомневались в скорой победе, оттого отплытие кораблей ожидали, как великого праздника. Учитывая малый опыт Алкивиада в военном деле, ему в «сотоварищи» назначили Никия, против его воли, поделив командование между ними. Третьим флотоводцем назначили Ламаха, человека уже в летах, но «горячего в словах». Отплытие назначили на завтра, но сегодня ночью случилось ужасное непредвиденное происшествие…
Этой ночью Афины «гуляли», празднуя отплытие флота. Когда солнце осветило макушки деревьев, моряки, воины и командиры собрались в гавани Пирея. Но известие, которое они узнали, ошеломило всех: ночью неизвестные люди опрокинули наземь и повредили многие гермы* (*гермы - поясные статуи бога Гермеса с нарочито выделенным фаллосом, половым органом; устанавливались на дорогах в качестве указателя расстояний, почитались наравне с другими богами как покровитель скотоводства, купцов, торговли проч.). Им отбили носы, уши и фаллосы. Никто не мог поверить, что такое мог совершить афинянин! Граждане потребовали от представителей городской власти найти преступников и предать их смерти.
	Отплытие кораблей задержали, чтобы заняться расследованием преступления. Сразу стало ясно, что злоумышленников найти будет трудно, слишком много народу находилось в ту ночь на улицах города. Но вдруг демагог* (от греч. «вождь народа», которых сам выбирал из наиболее популярных своих представителей. На основании «всенародного» доверия демагоги начинали активно действовать в интересах только своих избирателей, как говорится, «не щадя живота своего»... Обращает на себя внимание, что влияние демагогов на общественное сознание основывалось, прежде всего, проявлением их личных качеств – ораторских способностей и личного обаяния. Народ, доверяясь демагогам, любил и поддерживал своих избранников, а демагоги, опираясь на поддержку народа, часто добивались высоких политических высот. В общем восприятии, демагоги  старались не поддаваться сиюминутным настроением народной массы, не идти за толпой, а самим руководить политическим процессом) Андрокл, противник Алкивиада по партии, заявил, что его собственный раб «при лунном свете» видел Алкивиада с пьяными друзьями: «они стояли рядом с теми гермами, хохотали и выкрикивали проклятия божеству». Нашлись ещё свидетели, которые подтвердили, что заметили весёлую компанию Алкивиада, и даже называли имена – Феодор, Политон и другие. Это они, якобы, ряженые в одеяния богов изображали священные обряды мистерии, в пьяном виде! 
	Такой поступок со стороны Алкивиада и его окружение можно было предположить. В иное время его отнесли бы к легкомыслию или «шалостям», ибо гермы для афинян давно потеряли своё божественное предназначение. Они, по большей части, служили обычными скульптурными изображениями, призывающими в дом, у дверей которого стояли, удачу и богатство. Но политические противники Алкивиада использовали против него теперь любую возможность!
Чувствуя за собой поддержку флота, как своего стратега, Алкивиад отважился  явиться в суд, где от него потребовали признаний в кощунстве. Он всё отрицал, ссылаясь на бездоказательность обвинений, а политической подоплеки. Он с такой горячностью и убежденностью защищал свою честь, что судьи начали уже извиняться за то, что зря его потревожили. Видя поворот мнений в свою пользу, Алкивиад потребовал расследования причин наговора на себя и своих друзей. С его стороны это был удачный ход, но он, по молодости лет, не учел силу своих обстоятельных противников. 
Кто донес на него, не решились дать ход следствию сейчас, но употребили деньги и хитрость для того, чтобы убедить судей не прекратить  суд над Алкивиадом, а лишь перенести процесс до возвращения его из похода. Говорили даже, для убедительности, что Алкивиаду «сейчас нельзя волноваться». Когда же он добудет для Афин победу, тогда и вернуться к этому серьезному делу. 
Алкивиад понимал, что затягивание процесса окажется не в его пользу,  настаивал на немедленном расследовании и говорил, что «под грузом стольких обвинений ему не следует уходить с беспокойной душой; если ему предстоит погибнуть на войне, он не сможет оправдаться перед народом, а когда оправдается, спокойно отправится на врага». Но, увы, процесс отсрочили до его возвращения. 
                                                      ***
В 415 году до н.э. из гавани Пирей вышли в море сто сорок три афинских триеры; на палубах – шесть тысяч пехотинцев и двести всадников. В Италии высадились у Регия* (*Регий - совр. Реджо-ди-Калабрия), сходу взяли его, этот важный порт на берегу Мессенского пролива. Следом направились в Сицилию, где у подножья вулкана Этна захватили Катану* (*совр. Катанья), процветающую сиракузскую колонию. Неожиданно Алкивиад узнал, что в Афинах в деле о святотатстве вновь дали ход следствию. Враги нашли новые «доказательства», постарались настроить народ против него. Оказывается, Алкивиада той злосчастной ночью видели «при свете луны», хотя уже установлено, что тогда было новолуние – кромешная тьма! Но зато есть свидетели! К тому же, к первому доносу добавились свидетельства, будто издевался над обрядами священных Элевсинских таинств* (*ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ – свящ. празднества близ Афин в местечке Элевсины, связанные с таинствами в честь Деметры и ее дочери Прозерпины. МИСТЕРИИ (с греч. myst - видящий сквозь туман. Отсюда, mystikos или мистерия - таинство обряда) – обряды тайных религиозных культов в античном мире, к которым допускались только «посвященные». Во время мистерий на участников налагался обязательный обет молчания, поэтому сведения о них незначительные, кроме того, что мистерии совершались ночью при свете факелов и в сопровождении музыки. 
Ритуал включал в себя обязательную искупительную жертву, торжественную процессию, хоровое пение и экзальтированные танцы. Одновременно для многочисленных зрителей давались драматические представления со сценами земной жизни богов. В Элевсине храмовые жрецы держали строгий пост и употребляли в пищу только «киксон»: смесь муки, воды, перебродившего меда и вина, и чего-то еще, мутившего разум обычно нормального человека (скорее всего, это были известный в древности грибок спорыньи, паразитирующий на пшеничных зернах - он содержал сильнодействующий наркотик ЛСД). Участники мистерий могли явственно «видеть различные божественные существа и общаться  с ними». Но перед тем жрецы приносили искупительные жертвы, выпрашивая у богов «очищение», и только после этого душа человека «соединялась» с божествами. 
Вначале Элевсины существовали как скромные полевые праздники, с жертвами и воздаяниями благодарности Деметре, дарующей хлебные урожаи. В Персефоне эллины вскоре усмотрели «знак бессмертия», и тогда у людей появилась надежда, что за хорошие деяния можно продлить свою жизнь, пробиться к богам поближе, а за плохие – получить наказание у мерзкого Аида. Поэтому веселые праздники Деметры-Персефоны постепенно превратились в мистерии, с загадочной атрибутикой, символикой и таинством «посвящения» в члены узкого круга людей, буквально, «ушли в подполье. Из-за великой таинственности проведения мистерий до настоящего время отсутствуют сведения об обрядах и ритуалах знаменитых в прошлом Элевсинских мистерий. Есть только сведения, что праздновались «Малые Элевсины» и «Большие Элевсины»: «Малые» - в феврале-марте, называемые «Анфестерии», а «Большие» - в сентябре-октябре, «Боэдримон», сразу после жатвы хлебов. Продолжались 9 дней и 9ночей; в первый день шли приготовления к основным торжествам, совершались жертвоприношения и ритуальные пиршества, омовения, очищения и пост; во все остальные дни и ночи люди с миртовыми венками на головах проводили в религиозных шествиях, наблюдали и участвовали атлетические состязания, на которых победителю вручали меру ржи, только что собранной с поля в честь Деметры. 
Во время праздничных шествий счастливые участники предавались веселью, шутили, а молодые девушки танцевали для богини на берегу морского залива особые сакральные танцы. Все бродили, что-то искали, прислушивались к непонятным звукам и «голосам», а если кто «находил» искомое, впадал тут же в мистический ужас... Потом вдруг «появлялась» Персефона, и все вокруг радовались. Каждый «посвящённый» в детали элевсинских обрядов клялся никогда не открывать их содержание (кстати, никто этого и не делал – потому нет точных сведений!). Отсюда определение мистерий как «закрывающий рот», а  сам давший страшную священную клятву теперь назывался мистом. 
Сакральный смысл Элевсинских мистерий, да и всех прочих в Элладе, был заключён в том, «чтобы бессмертная человеческая душа находилась в комфортном состоянии во временном её пребывании в физическом теле». Поскольку тело рассматривалось как «темница для души», где она находится временно и «будет спасена богом через посвящение»... Благодаря длительному существованию подобных мистерий у эллинов укрепилось осознанное чувство религиозного самоограничения, «просветляющего душу». По этой причине они служили своим богам без особого принуждения, в полной уверенности, что таким образом они соединяются с верными им богами собственной душой как частицей личного бессмертия. 
В дальнейшем мистика стала обозначать вообще стремление постигнуть сверхъестественное, божественное, путем ухода от чувственного мира и погружения в глубину собственного бытия,. Но мистические культы имели важные последствия для античной философии, и без них не было бы христианской веры в Бога.) и даже замышлял свержение демократического правления, чтобы установить собственную тиранию. Всякого, кто возражал или не верил, приводили в суд и сажали в тюрьму - всех, кто кому-то был не люб и противен, ловко и подло обвиняя в связях с «преступником» Алкивиадом. Оратора Андокидома, явного сторонника олигархического правления, тоже посадили в тюрьму, хотя он отрицал своё участие в «заговоре Алкивиада против Афин». В тюрьме его пугали смертью, советуя признаться и оговорить ещё несколько человек. Если согласится, по закону ему положено прощение! Он признался во всех надуманных грехах: его выпустили, а тех людей, которых он оговорил, казнили.
	Итак, суд над Алкивиадом продолжился без его участия, а чтобы завершить дело, за «преступником» послали самый быстроходный корабль с гордым названием «Саламин». В Италии Алкивиаду сообщили о вызове в суд, полководца забрали, когда он готовил войско к сражению у Мессены. Воины, успевшие полюбить своего стратега, приуныли, хотели отбить его от стражи. Но арестованный не сопротивлялся, добровольно взошел на корабль, но перед тем решил отомстить Афинам: отправил к мессенцам перебежчика со списком имен тех, кто тайно служил у них афинянам. Мессенцы немедленно выявили предателей и всех казнили, после чего афинское войско потерпело поражение. 
«Саламин» со стратегом взял курс на Грецию, останавливаясь в Нижней Италии, в гавани Фурий, где требовался отдых команде. Отсюда Алкивиад сбежал, чтобы никогда больше не появляться в Афинах. 
                                                                ***
Но суд над Алкивиадом состоялся,  правда, без его участия. Его признали преступником, осудили на изгнание из отечества с конфискацией имущества, огромного состояния. Услышав страшный приговор, он ожесточился сердцем, воскликнул: «Я докажу Афинам, что я еще жив!». Рухнули все его мечты о могуществе и славе. Но он был молод и полон сил – значит, он ещё послужит, и не обязательно Афинам! Мир на афинянах не заканчивается!
Алкивиад появился в Спарте, которая с удовольствием принимала всех изгоев из Афин. В Спарте, где властвовали цари и эфоры, он говорил спартанцам об афинской  демократии, как о нелепице, будто ему ближе правление царей и эфоров. Он отблагодарил спартанцам за приют, пообещав «содействия в покорении Афин». Он тут же подсказал спартанцам, чтобы они укрепили Декелею у подножия Парнаса, откуда можно было угрожать Афинам и контролировать серебряные рудники, питающие афинскую казну. Спартанцы не преминули воспользоваться его дельным советом. 
Он подсказал спартанским военачальникам запереть своим флотом афинские корабли, которые базировались в сиракузской гавани, чтобы подвозить  продовольствие афинскому войску на Сицилии. К тому же произошло лунное затмение, в чём полководец Никий увидел недобрый знак: он отложил намеченное выступление афинского флота «до времени, угодного богам». Промедление позволило спартанцам взять афинян в плотное кольцо блокады. Афинское войско потерпело поражение, вначале на море, потом на суше. Никий храбро сражался, но, в конце концов, сдался сиракузянам в плен; его казнили. Оставшихся в живых воинов отправили в сицилийские каменоломни, где они почувствовали себя в положении тех, кто трудился на них в Лаврионских рудниках. 
После поражения в Сиракузах Афины обезлюдели. Половина женщин оказались вдовами, дети - сиротами. Средства, накопленные Периклом за годы его правления, были потрачены. Союзники Афин, видя унижение гегемона, перестали платить свои доли в союзную кассу, некоторые тут же предали интересы афинян. Спарта возобновила войну, укрепившись на Декелее, перекрыла подвоз продовольствия с Эвбеи и серебра с Лавриона – всё, как предполагал Алкивиад. Немедленно восстали двадцать тысяч рабов на рудниках, предложив спартанцам использовать себя как вспомогательное войско. Сиракузы послали в Аттику свое войско. Персидский царь финансировал постройку дополнительных судов для Спарты с намерением отомстить за Марафон и Саламин, считая, что спартанцы помогут персам восстановить господство над греками. Такого результата никто из афинян, порочивших полководца Алкивиада, не предвидел!
Но даже в эти трагические для Афин дни афиняне проявили небывалое мужество и волю к преодолению трудностей. Прежде всего, они установили режим жесточайшей экономии по всем затратам, обложили себя дополнительными военными податями. Всё - на восстановление и укрепление армии, военной мощи Афин! 
И произошло почти что чудо - уже на следующий год новые боевые корабли оправились из Пирея навстречу врагу.
В эти трагические дни афинский народ получил веские причины своих неудач на войне. Все возненавидели Алкивиада и поэтому с большим удовлетворением конфисковали его имущество и распродали; вырученные средства передали на восстановление армии. Жрецы проклинали его имя, сообщили народу, что все боги желают смерти отступнику, и что каждый честный гражданин имеет право предать его казни, если только встретит где-нибудь. 
                                                                        ***
Находясь в Спарте, Алкивиаду пришлось приноровиться к здешним обычаям, позабыть свои афинские привычки: забыл о роскоши, стал бережлив в расходах, скромен в общении с людьми, уважал старших по возрасту. Подчинившись жестким спартанским правилам, он теперь почти не отличался от местных жителей: не одевал лишней одежды, ходил босиком по камням, купался в бодрящих водах Эврота, с аппетитом ел черную бобовую похлебку, закусывая ячменными лепешками. Своим поведением и уважением обычаев он быстро приобрел доверие спартанцев. Более того, его любили женщины, хотя у спартанцев любовные увлечения не приветствовались. Но Алкивиад и в Спарте оставался молодым мужчиной, красавцем и храбрецом, большим ценителем женщин.  А предметом своей страсти на этот раз он избрал… Тимею, жену отсутствующего в то время царя Агиса. Их связь произошла во время  длительного отсутствия Агиса в походе. 
Когда царь прибыл в Спарту, Тимея встретила его новорожденным сыном, которого назвала Левтихидом. Поскольку царь засомневался в своём отцовстве, он обратился за советом к эфорам; услышал ответ:
- Ты мужчина, Агис, и муж своей жены Тимеи! Только тебе следует знать, твой ли это сын, стоит лишь посчитать месяцы, проведенные ребенком в чреве матери, и твоё отсутствие в Спарте. Как ты нам скажешь, так народ Спарты и примет! Но ты, Агис, наш царь, и у тебя до сих пор не было наследника. Народ Спарты ждет от тебя наследника престола, и если ты думаешь об этом, то за неимением других сыновей ты признаешь  Левтихида своим сыном.  

Агис сообщил спартанскому народу о том, что у него родился сын Левтихид, которого он назначил своим наследником. 
Когда близкие друзья Алкивиада спрашивали его, чей сын Левтихид, он с гордостью отвечал: 
- Я не мог отказаться от любви царицы, не из желания обесчестить царя или склонности к сластолюбию, но чтобы дети мои царствовали над Спартой. 

По возвращении царя Агиса домой, Алкивиад понимал, что скоро ждать ему мести обманутого мужа. И тогда он предложил спартанцам неплохой план военных действий против Афин, выпросив под своё начало пять боевых кораблей. С ними отправился в экспедицию против афинских колоний в Малой Азии. Однако спартанские полководцы, кто завидовал Алкивиаду, всячески противодействовали, оповещая  афинян обо всех его шагах. К тому стало известно, что Агис нанял убийц, чтобы расправиться с  Алкивиадом.  Выход был один – не возвращаться в Спарту и просить убежища у Тиссаферна, сатрапа персидского царя, своего старого знакомого. 
В Сардах, ставке Тиссаферна, Алкивиад постарался расположить к себе нового покровителя. Это у него неплохо получилось: суровый правитель, ненавидевший эллинов, был обольщен его обходительностью и манерами. В Алкивиаде Тиссаферна привлекали чрезвычайные дарования и гибкость нрава, они часто общались, беседовали о Греции, культуре и искусстве, затрагивали военные темы. Внимание Тиссаферна к чужеземцу  вызывало недружелюбие придворных и советников сатрапа, но у Алкивиада созрел, на первый взгляд, сумасшедший план - используя своё влияние на Тиссаферна, вернуть себе расположение афинян. 
Он вступил в секретные переговоры со знакомыми военачальниками афинского флота, стоявшего на Самосе. Обещал склонить Персию в союзе с Афинами к войне со Спартой. Военачальники срочно отправились в Афины, где убедили Народное собрание в полезности Алкивиада, на этот случай. Но афинские посланцы появились в Сардах, Тиссаферн, боясь потерять поддержку Спарты, не принял их, несмотря на настоятельные просьбы Алкивиада. 
Затем, уступая требованиям своих приближенных, Тиссаферн решил казнить своего любимца, но евнух сатрапа успел сообщить Алкивиаду о грозящей ему опасности, за большие деньги. Пришлось Алкивиаду вновь броситься в бега, найдя приют… на афинском флоте у Самоса, у своих давних друзей. 
Демократы, изгнавшие олигархическую партию из Афин, вспомнили об Алкивиаде, когда Спарта вновь угрожала Афинам на море. Они призвали его на службу, пообещав амнистию, передали командование флотом. Судьба дала Алкивиада шанс! 
Он повел дела так стремительно и успешно, что у Кизика на Геллеспонте полностью уничтожил спартанский флот. После осады захватил Халкедон и Византий, ещё несколько греческих городов, вышедших из Афинского союза. Везде восстанавливал власть Афин, взыскивая контрибуции, восстанавливая афинский контроль над подвозом продовольствия из Боспора. Недалеко от острова Андрос его корабли встретились с новой спартанской эскадрой; произошло сражение. Афиняне победили, хотя Андрос покорить не удалось. Следом в пяти сухопутных и трех морских сражениях афинская армия под командованием Алкивиада одержала значительные победы над спартанцами. После таких грандиозных успехов ему можно было возвращаться в Афины, где он не был он восемь лет!
Алкивиад оставил у Эфеса на попечение Антиоха большую часть своего флота, строго-настрого поручив не ввязываться в сражение с кораблями Спарты. Сам вернулся в Афины, где его встречали лавровыми венками и с прежним восхищением. Хотя рядом с ним находились еще два полководца, Фрасибул и Фрасил, также отличившиеся в сражениях, афиняне восторгались только Алкивиадом. Они простили ему все предательства! 
Но в разгар чествования триумфатора в Афины пришло печальное известие. Спартанский флотоводец Лисандр, воспользовавшись опрометчивым поступком Антиоха, наголову разбил афинский флот при Нотии: Антиох в отсутствии Алкивиада решил отличиться - вышел в море, бросив вызов опытному флотоводцу Лисандру. 
Афинский народ и на этот раз действовал решительно: Алкивиада  отстранили от командования, предложив ему новое изгнание. 
С тех пор Алкивиад обретал во Фракии, где жил в принадлежавшем ему укрепленном, словно крепость, поместье. Когда афинский флот стоял при Эгаспотаме, он пытался обратить внимание на себя советами об опасностях, которые ожидались от спартанских кораблей Лисандра. Но афинские флотоводцы не послушались его предостережений и проиграли важное сражение. А после взятия Афин Лисандром и установления там олигархии «Тридцати» Алкивиад, опасаясь за свою жизнь, оставил Фракию и укрылся в Вифинии (406 г. до н.э.). Не чувствуя себя в полной безопасности, через два года отправился во Фригию к сатрапу Фарнабазу, намереваясь склонить его к помощи в освобождении Афин и восстановлению власти демократов.
Фарнабаз, чьё имя с персидского означает «рука божьей благодати, величия, славы и счастья», радушно принял столь печально знаменитого грека. Предоставил ему приличный дом, чуть ли не царское содержание, подарил наложницу из собственного гарема. Но Спарта надавила на Фарнабаза, и он, вняв уговорам Лисандра, послал своего брата с несколькими солдатами убить опасного гостя.  
Ночью, когда Алкивиад спал, его дом подожгли, сразу со всех сторон. Он выбежал наружу, обнаженный и без оружия - меч у него похитили заранее. Зная о храбрости Алкивиада, убийцы издали стреляли в него из луков, метали дротики. 
                                                 ***
Алкивиад, талантливый полководец, азартный авантюрист и самый большой неудачник в истории Греции, дожил до сорока шести лет. А если бы афиняне направили его прекрасные природные качества во благо, неизвестно, что стало бы с Грецией!
             	Примерно через сто лет после этих событий римляне вели на Апеннинах кровопролитные войны с самнитами* (самниты - италийские племена, вероятные потомки сабинян, у которых римляне в конечном итоге отобрали всё – землю, родину и свободу). Чтобы получить благословение богов на удачу, римляне обратились в Дельфы за оракулом, который гласил, чтобы они поставили у себя статуи одного самого мудрого и одного самого храброго из эллино. Вскоре на Форуме в Риме появились статуи Пифагора и Алкивиада, - и Рим завоевал полмира!

МОИ ПОБЕДЫ – МНЕ В ОПРАВДАНИЕ!
В IV веке до н.э. Грецию сотрясали войны, сталкивались региональные интересы Афин и Спарты, вечных конкурентов в борьбе за гегемонию. К ним неприметно подтягивались Фивы, вклиниваясь между сферами влияния признанных держав. Но без Эпаминонда фиванцы никогда не узнали бы вкус громких побед, над теми и над другими. Им надо было, что называется, носить на руках своего знаменитого полководца, а они забывали оказывать ему обычное уважение и даже осмелились привлечь к суду по смехотворному обвинению в непочитании законов… 
                                                 ***
Эпаминонд (418-362 гг. до н.э.) происходил из обедневшей знатной семьи. Он рано потерял отца, но, благодаря ближайшим родственникам, получил превосходное воспитание, обучался наукам, философии, музыке. Мог играть на кифаре* (один из самых распространенных в Древней Греции струнных щипковых инструментов, родственный лире; отдаленный предок гитары, сохраняющий самом имя – «кифара, китара, гитара». Кифара имела плоский деревянный корпус с прямыми или фигурными очертаниями, к которому крепились струны – как и у современной гитары. По бокам прикреплены две слегка изогнутые стойки, соединённые наверху перекладиной. Число струн со временем менялось: вначале их было 4, затем 7, а позднее – до 12; струны перебирали левой рукой, добиваясь при различных положениях пальцев более высоких или низких звуков. Музыкантов, играющих на кифаре, называли кифаредами. Исполняя кифародии, они использовали её как сольный или аккомпанирующий инструмент, играли стоя, держа инструмент перед грудью.  По представлению эллинов, к появлению кифары имел отношение сам Аполлон. Обычно выступления кифаредов сопровождал ударный инструмент – кимвал, состоящий из двух металлических тарелок, он приятно разнообразил выступления исполнителей) и одновременно петь. Этому искусству обучил Дионисий, прославленный в Греции музыкант. Игре на флейте он учился у Олимпиодора, танцам – у Каллифрона, который имел честь быть приглашенным ко дворам многих греческих правителей и тиранов. В отличие о многих сверстников своего круга, молодой Эпаминонд сторонился политики, и лишь в сорок лет с трудом согласился занять ответственную государственную должность. И так бы ничего существенного с Эпаминондом не произошло, он остался светским человеком, умеющим поддержать беседу и развлечь друзей на пирушке, но встреча с бродячим философом Лисисом из Тарента перевернула его жизнь. 			Лисис, угрюмый на вид старик, оказался неистовым последователем Пифагора, за что на родине Лисиса обвинили в хуле на богов, а суд присяжных приговорил к смерти. Он благоразумно исчез из тюрьмы, скрывался от земляков, и так оказался в Фивах. Эпаминонд услышал страстную речь философа на рыночной площади, о справедливости и разумности; узнал, что тому негде жить, привёл в дом, несмотря на возражения родных. В долгих беседах в Лисисом Эпаминонд впитывал, словно губка, оригинальные пифагорейские заповеди о скромности и бессмертии душ.  Когда многое осознал, стал учеником Лисиса, любовь к которому сохранил до конца жизни… 
Эпаминонд воспринял Лисиса за образец мудрости, почерпнув его строгую мораль и добродетель. Увлечение пифагорейством, отрицающим созерцательность философии, дало ему политическое направление мыслей и действий. В его крепком молодом теле поселилось множество прекрасных душевных качеств: скромность, благоразумие и серьезность в деле. В любых ситуациях он находил быстрое решение, был доблестен, великодушен и настолько любил правду, что не допускал лжи даже в шутку. Но когда Лисис собрался в дорогу, проповедовать дальше учение Пифагора, и позвал Эпаминонда, он отказался, объяснив Учителю, что в собственном городе достаточно места для философских подвигов. 
Лисис, огорченный расставанием с лучшим учеником, оставил его дом. А молодой Эпаминонд избрал путь благородного служения народу Фив. Но прежде, чем исправлять испорченное общество в лучшую сторону, он решил начать с себя: отказался от чувственных наслаждений и всяческой изнеженности, презрел богатства, наглядно показав твердость собственных убеждений. В пристрастии к справедливости и прочим философским категориям он даже опередил остальных учеников Лисиса, коих собралось в Фивах немало. Тем самым Эпаминонд надеялся вытянуть любого человека из дурного состояния. 
Эпаминонд посвящал свободное время укреплению тела физическими упражнениями. Охотно посещал палестры и гимнасии, принимал участие в атлетических состязаниях, проявляя себя в беге; в борьбе достиг высокого мастерства - не сходя с места, захватывал в крепкие объятия любого противника и валил на землю. Но никогда не гордился собственным физическим превосходством, высказываясь, что ловкости и выносливости каждому мужчине следует учиться с детства. Уже в юности Эпаминонд говорил товарищам, которые ему завидовали:
- Сила нужна атлетам, и сохранять её надо всю жизнь, ибо более всего она полезна на войне. Готовь себя служению Отечеству с молодости; пропустишь молодые годы – не заметишь, как состаришься; и уж тогда, точно, никому не понадобишься, кроме своих близких.

Он с наибольшим усердием обучался искусному владению оружием и военной выучке, приглашая для себя в учители опытных воинов и гимнасиархов, тренеров по атлетике.
Молодой Эпаминонд, как философ, стремился к гармоническому развитию души и тела. В Элладе того времени гармония подразумевалась как характеристика состояния физической формы и внутреннего содержания эллина, боевого состояния духа. Жизнь доказывала, что свободные граждане становились полезным родине, народу, среде, в которой они жили, лишь соразмерно обладая духовной и физической силой, развивая свои интеллектуальные и физические способности. Отсюда такое живейшее участие греков в любых Панэллинских играх, особенно в Олимпии. Эпаминонд заявлял своим товарищам по юности, что только таким образом можно постичь гармонию как «равномерность, душевное равновесие, взаимность и согласие, стройность и благопристойность, созвучие и соразмерное соотношение частей целого»... Этим он достигал калокагатии, канона физического, телесного совершенства и духовно-нравственного склада, когда наряду с красотой и силой эллина соседствовали справедливость, целомудрие, мужество и разумность. 
Наряду с философией, музыкой и строгой добродетелью высшей идеей его жизни стало самопожертвование ради отечества и сограждан. Но именно поэтому он держался в стороне от политических партий, хотя и был связан тесной дружбой с Пелопидом и другими политическими деятелями. Как человек воздержанный и добрый, он удивительно стойко и, на первый взгляд, добродушно переносил обиды, какие могли нанести ему сограждане и друзья в ответ на его отказ заниматься политикой. Попав в компанию с философами, где рассуждали о государственном строе или беседовали о философии и науках, он ни с кем не спорил. Зато любил слушать других, не перебивая и не навязывая своего мнения. Он обычно покидал симпосиум не раньше, чем высказывался последний его участник. Ещё он умел надежно хранить чужие тайны, что иногда не менее полезно, чем умение хорошо говорить. 
	Скромность своего быта (лучше назвать ее бедностью) переносил легко, но не принимал денежной помощи от богатых друзей, которые с удовольствием общались с ним из-за его отличных душевных качеств. Когда кто-нибудь из сограждан попадал в плен или у кого из близких ему бедных людей оказывалась взрослая дочь на выданье, он созывал друзей и сам определял, кто и сколько должен пожертвовать на благородное дело, в зависимости от имущественного достатка. Договорившись на нужную сумму, сам не собирал деньги, а приводил нуждающегося человека к жертвователям, и они уже  отсчитывали деньги. Зато человек, кто брал деньги, знал, сколько и кому он должен вернуть. Поэтому его пощадили, не предали смерти и не изгнали из Фив, когда в 383 году олигархическая партия Леонтиада при поддержке Спарты захватила власть. Победители знали, что его бедности и философского уединения им нечего опасаться! 
Эпаминонд с помощью друга Горгида привлек в свое философское окружение группу юношей, воспитывая их в республиканской доблести. Он придавал большое значение физической закалке тела, умению обращаться с оружием и часто заставлял молодых людей состязаться в силе и ловкости с воинами спартанского гарнизона. В таких состязаниях, победами в атлетике, Эпаминонд закалял боевой дух фиванцев, подавая надежды на военные победы над Спартой. Вскоре группа вооруженных юношей во главе с Пелопидом и Меллоном напали на Кадмейскую крепость, где находился спартанский военный гарнизон. Они изгнали спартанцев, а вместе с ними и ненавистных фиванских олигархов. Это случилось в 379 году. 
Эпаминонд не участвовал в мятеже и расправах над представителями побежденной партии, так как считал несправедливым убивать граждан без суда. Он всегда боялся злоупотребления насильно приобретенной свободой. Но, несмотря на его состояние вне партий, фивяне избрали Эпаминонда на высшую государственную должность - беотархом. В Народном собрании и Булевтерионе, высшем Совете, должностные лица давали торжественную клятву, текст которой подготовил Эпаминонд. В ней он использовал собственные убеждения, навеянные философским учением Пифагора и влиянием Лисиппа. Особенно убедительными были слова клятвы для народных избранников:
- Клянусь Зевсом, Землей и Солнцем, и всеми богами Олимпа, и героями нашими! Я буду единым со своим народом в заботе о свободе и благоденствии города и граждан, и никогда не предам и не продам родной город - его укреплений и его окрестностей - ни эллину, ни варвару; а кто замыслит такое предательство, тому буду непримиримым врагом. 
Я не нарушу народовластия, а кто захочет его нарушить, тому не позволю и раскрою его замысел перед народом. Я буду служить народу в своей должности как можно лучше и справедливее, и в суде буду подавать голос по закону. Я не буду разглашать ничего во вред городу и гражданам своим, не дам и не приму дара во вред городу и гражданам. Я не буду замышлять ничего несправедливого против граждан, верных закону, и другим того не дозволю; если же окажусь связанным клятвою с кем-либо неверным закону - да будет нарушение этой клятвы мне и моим близким во благо, а соблюдение во зло. 
Хлеб, свозимый с равнины, я не буду ни продавать, ни вывозить в какое-либо иное место, чтобы потом продать его своим гражданам для личного обогащения. Если я буду соблюдать это, да будет благо мне и дому, и роду моему, если же я буду поступать напротив, да будет зло мне и дому, и роду моему, и пусть ни земля, ни море не приносят мне плода, и пусть жена моя не родит мне детей. 
Зевс и все олимпийские боги, и герои, и Земля, и Солнце – свидетели моей клятвы!
* * * 
	Путь Эпаминонда к полководческой славе начался после изгнания военного гарнизона Спарты из Кадмеи – крепости в Фивах. Пока спартанские эфоры раздумывали, что произошло и как наказать мятежников, фиванцы осознали себя державой, понимая, что новые контуры крупного политического центра эллинской нации, вызовет ответную враждебность как Афин, так и Спарты. Но афиняне, занятые в союзнических войнах, проглядели этот важный момент, а когда осознали, что фивяне стали их соперниками, оказалось поздно. 
	Зная одержимость Эпаминонда в воспитании молодежи, сограждане поручили ему формирование войска, способного выстоять военные тяготы и побеждать любого врага. Фивам, наконец, понадобилось профессиональное войско, с помощью которого можно было потеснить Спарту и Афины, пока на севере Греции. Эпаминонд пропадал теперь все дни на строевых занятиях и тренировках в гимнасиях, почти не бывая дома. А когда фивяне увидели настоящее войско с физически развитыми молодыми людьми, обученными военному искусству, Эпаминонда назначили его командующим. 
	С этого дня начались походы, первые сражения и победы фиванского войска под началом Эпаминонда. Но он оставался гуманистом: настаивал на милосердии к пленным и побежденному противнику: если фивяне завоевывали город, полководец запрещал его разорять и вовлекать жителей в унизительное рабство. Он говорил, что «в этих городах жили эллины, а не варвары, которых и можно делать рабами». Издавна было принято, чтобы победители грабили захваченные неприятельские города, но Эпаминонд старался не допустить произвола, и сам никогда не пользовался случаем, не богател таким образом. Даже враги смеялись, что «из имущества у него был только плащ, да и тот все время в починке»… 
	Да, он нуждался в деньгах, но идти против собственных философских принципов ему не приходилось. Пелопид, очень богатый человек, видя нужду друга, много раз предлагал деньги и ценные вещи - в помощь, в дар или заём. Но Эпаминонд умело отказывался, всегда говорил: «Зачем солдату деньги, если он на мече спит и щитом укрывается?» 
	Однажды царь персов Артаксеркс, надеясь перетянуть Фивы на свою сторону, тайно передал Эпаминонду пять золотых талантов. Посланец, зная неподкупность полководца, не решился один появиться с такими деньгами. Нашел фиванца, вхожего к Эпаминонду. Посланец царя вместе с деньгами передал пожелание Артаксеркса «дружить с прославленным полководцем, и содействовать Персии творить мир в Греции». Эпаминонд возмутился: 
- Не нужно мне никаких денег! Если царь персов замыслил дело доброе для фиванцев, я готов содействовать ему даром, а если злое – то не хватит у него ни золота, ни серебра, так как любовь к родине дороже мне всех бесценных сокровищ. Ты, перс, соблазнял меня словами своего царя, не будучи со мною знакомым, судя обо мне на свой лад – за это я тебя прощаю; но немедленно ступай прочь, чтобы, споткнувшись на мне, не совратил ты других из фивян, для которых золото – все! А чтобы с тобой ничего не случилось на обратном пути, и царь не подумал, что это все подстроил Эпаминонд, чтобы иным путем завладеть деньгами, я даю тебе охрану для безопасного препровождения до корабля, на котором ты немедленно отбудешь домой со своими деньгами…

Причем Эпаминонд постарался, чтобы сограждане долго не узнали о его визитере. Когда не было военных действий, Эпаминонд тоже не сидел без дела. Зная о его честности и умении вести сложные переговоры, ему поручали нелегкие посольские дела. В таких случаях он «становился перед зеркалом своего разума, будто надевал доспехи решимости, как перед битвой; и тогда ему удавалось отражать наскоки коварства и глупости». Ему многое удавалось, а он объяснял это обычным благоразумием:
- Муж, вооруженный благоразумием, не станет жертвой наглого невежества. Повсюду в жизни, как в море, посеяны мели и скалы бесчестья, потому надо всё время учиться уклоняться, как это делает опытный кормчий. Искусная уловка всегда помогает...
	
Однажды фиванцы отправляли посольство на Пелопоннес, пытаться наладить надежный мир с местными городами и Спартой. Никто не соглашался на роль главного переговорщика – боялись ответственности. Предложили Эпаминонду, и он отправился во враждебно настроенную Спарту, где без эмоций, убедительными речами и вескими аргументами убедил спартанцев отозвать гарнизоны из греческих городов, где они дислоцировались. Первая победа окрылила Эпаминонда на дальнейшие действия. Он предложил спартанцам предоставить широкие автономные права и гражданские свободы подневольным городам греков. Это уже была наглость с его стороны! Спартанцы вначале удивились, потом согласились, но взамен затребовали от Эпаминонда, как от главного переговорщика, дать клятву, что Фивы откажутся от дальнейшей экспансии на территории Греции. Ему бы остановиться, сказать, что следует посоветоваться с фиванским народом, или хотя бы с остальными членами своей делегации. А он неожиданно согласился, но, опять же, выдвинул новые условия: пусть Спарта даст свободу всем городам у себя в Лакедемоне, где проживали коренные племена, в древности порабощенные спартанцами. То есть, Эпаминонд влез во внутренние дела Спарты – очередная его наглость! Спартанцы, понятно, возмутились и прекратили мирные переговоры. Фиванцы вернулись домой ни с чем. 
	
Дома Эпаминонда ожидал суд. Народное собрание обвинило его в превышении полномочий и нанесение вреда Фивам. Обвинение серьёзное, так как по его вине назревала очередная война со Спартой. Расследование затянулось из-за отсутствия достаточных доказательств вины Эпаминонда. А тем временем, в 371 году спартанский царь Клеомброт с войском выступил в направлении Фив. Весть о продвижении неприятеля повергла фивян в уныние. Вспомнили о боевых заслугах Эпаминонда, предложили ему возглавить оборону Фив. «Ты нас поссорил со Спартой – тебе и воевать!» - говорили ему. Он согласился, но убедил сограждан не отсиживаться за стенами города, а выйти навстречу врагу и дать сражение. Ни один военачальник не поддержал его, а он настоял на своём. 
Перед походом жрецы бросили гадальные кости, пытаясь узнать знаки богов. Удивительно, но каждый раз выпадало или «Да», или «Нет»... На лицах воинов появилось смятение. Эпаминонд сказал им: 
          - Фивяне! Если вы храбры - ваш жребий «Да». Если трусливы – «Нет»! 
И сердца фивян успокоились, убеждаясь в победе. Жена Эпаминонда просила его поберечь себя, а он ответил: 
- Если я простой воин, твой совет мне пригодился бы, а дело полководца – беречь не себя, а своих воинов. А смерти я не боюсь! Помни, жена моя, что смерть есть только перемена жилища… 
	
В последнюю ночь перед сражением Эпаминонд тайно посетил храм Афины, где хранилась статуя богини: она держала копье в правой руке, у ног – щит-эгида, лицо невозмутимое, спокойное. Эпаминонд привел ваятеля, которому поручил срочно внести некоторые изменения в статуе, но предупредил, чтобы держал язык за зубами.
	Наутро воины пришли к храму, чтобы вознести молитвы богине-воительнице,  - и было чудо: Афина изменилась в лице – стало грозным, и эгиду она держала уже в левой руке, как воин в бою, а правой нацелилась копьем – невидимому врагу. Жрецы сказали, что богиня обещает победу Фивам! Фиванское войско во главе с Эпаминондом ушло с настроением побеждать. 
Эпаминонд правильно сделал, что слушал тех военачальников, которые предлагали отсиживаться за крепкими стенами Фив. В шестидесяти стадиях (12 км) от Фив, у  Левктр, он выбрал выгодную позицию на возвышающемся холме, который к тому же имел удобный пологий склон в сторону вражеского войска. Велел воинам расположиться на отдых, ожидая подхода врага. Пусть уставший враг достанется легкой добычей отдохнувшим фиванцам! Эпаминонд давал своим воинам такие наставления:
- Здесь мы сразимся, не отступим и победим! Если отступим один раз, придется отступить второй раз, и еще, и так – до последнего. Если не хватит у вас силы тела, помогите себе силой духа! Сила духа превосходит силу тела, а немощь духа вреднее немощи телесной. У мирной пчелы, что дает сладкий мед, и то есть  колючее жало!

	Когда спартанцы подошли к Левктрам, они увидели, что удачная позиция занята фиванцами. Клеомброт распорядился устроить лагерь ниже фиванского, что было не совсем удобно, на расстоянии всего десяти стадий (ок. 2 км). У него было десять тысяч гоплитов и тысяча всадников, ещё вспомогательные отряды из илотов и периэков, всего не менее сорока тысяч войска.  У Эпаминонда – шесть тысяч пехотинцев и полторы тысячи всадников. Преимущество в силе вдохновляло спартанцев, но они не ведали, насколько высок боевой дух противника! Фиванские воины защищали своё отечество, свободу, они верили Эпаминонду, их конница считалась лучшей. К тому же они перед сражением успели отдохнуть.  
Эпаминонд призвал командиров, чтобы они призывали воинов не бояться врага, так как у Клеомброта спартанских воинов было немного, остальные – союзники Спарты, подневольные, и оттого не профессионалы, слабые духом. Он говорил, что надо прежде разбить спартанские фаланги, чтобы остальные разбежались без боя. Эпаминонд увидел змею, схватил её рукой и бросил о камень. У змеи оказалась разбитой голова. Для убедительности, он схватил рукой, проползающую мимо, размозжил ей голову о камень, сказал командирам: 
- Когда тело змеи лишается головы, оно бесполезно. Таким же образом мы разобьем голову врага - разобьем спартанцев, и союзники им уже не понадобятся!

Еще он говорил воинам, что в случае своей победы, спартанцы зайдут в Фивы, убьют всех мужчин, а жен и детей сделают рабами, разрушат город. Его слова убеждали фивян сражаться отважно, не жалея своих жизней.
Эпаминонд, зная о соотношении сил, построил войско вопреки традиции: из тяжеловооруженных гоплитов составил пятьдесят шеренг, эмбалон, определив им место не по центру, а на левом фланге. Таким образом, он выделил ударный «кулак», чтобы внезапно атаковать и разбить достаточно мощный правый край спартанской фаланги. Замыкал гоплитов конный отряд Горгида, правее выстроились ослабленные фаланги, всего по восемь эмбалон.
На день сражения выпал религиозный праздник, обязательный, как для спартанцев, так и для фивян. Клеомброт не решался давать приказ к наступлению, раздумывал – как поведут себя фиванские воины. Эпаминонд, заметив его колебания, поначалу приказал своим воинам выдвигаться вперед, а потом возвращаться, показывая Клеомброту, что у них нет желания сегодня убивать друг друга. Клеомброт понял намерения фивян и тут же приказал войску отдыхать. Спартанцы, кто уже начал продвижение навстречу фивянам, повернули назад. И в этот момент фиванская конница неожиданно атаковала их первые шеренги. Спартанцы, не ожидавшие подвоха, побежали, спасаясь, и смели свою же фалангу. На их «плечах» фиванские всадники врезались в самую гущу спартанского войска, неся смерть, вызывая панику. 
Военачальники Клеомброта пытались навести порядок, отдавали приказ наступать,  используя численное преимущество, но фиванская пехота уже пошла в атаку. Когда ряды схлестнулись, завязались рукопашные бои «местного значения». Спартанцы старались переломить битву в свою пользу, настойчиво окружая фиванские ряды, но безуспешно, так как встречали ожесточенное сопротивление. 
	Вдруг гоплиты фивян не выдержали и начали медленное продвижение назад. Потом повернулись спинами к врагу, побежали, некоторые воины бросали оружие, для удобства отступления. Это заметил Эпаминонд, но сделал вид, будто ничего не произошло страшного, только передал приказ: 
- Я разрешаю гоплитам, которым неловко увлекать врага следом за собой из-за тяжести своего щита, передать щит своему рабу-щитоносцу, а если не имеет такового, то сдать щит в обоз. 

Когда приказ был услышан, отступающие фивяне устыдились, повернулись лицом к врагу, дали достойный отпор и устояли. Таким образом, согласно мудрости Эпаминонда, гоплиты, кто в панике бросил оружие, остались незамеченными для наказания. Они потом усерднее сражались, чувствуя за собой большую вину. 
	И все же первый день сражения закончился безрезультатно: никто не победил и никто не проиграл. А потери были с обеих сторон достаточные, чтобы задуматься обоим полководцам. Вечером спартанцы, рассеянные по всему полю, старались собраться по своим отрядам, как велели им командиры: каждый солдат – по эномотиям, лохам и морам* (*эномотия – 64 воина; лох – 100 воинов; мора – 1024 воина). Когда это было выполнено, оставшиеся в живых спартанцы увидели, как много воинов они потеряли. Это ввергло всё войско в уныние. Эпаминонд приказал фивянам располагаться там, где застигла их ночь, чтобы они не тратили сил и времени на поиски своих отрядов. Распорядился, чтобы сосед помогал соседу съестными припасами, раненым оказывали помощь на месте. Из-за продуманных действий своего полководца фиванские воины неплохо отдохнули, а не зная действительных потерь, их моральный дух не упал.
       Во второй день Эпаминонд вновь решил спутать планы Клеомброта: напасть на врага не с восходом солнца, как всегда делали противники, а затемно, предполагая внести сумятицу во вражеских расположениях. Его замысел чуть было не сорвался: сильный порыв ветра сорвал повязку с копья Эпаминонда, и её отнесло на свежую могилу какого-то спартанского воина. Фиванским солдатам, кто видел, это показалось неблагоприятным знаком, и они опечалились. Но полководец нашел, что им сказать: 
- Видите, воины – боги уже украшают могилы спартанцев для похорон! Не бойтесь, это предвещает им всем верную гибель! 

А когда следом упал его походный стул, добавил: 
- Тоже хороший знак: боги не велят нам сидеть, надо действовать!
	
	По замыслу Эпаминонда, небольшой отряд легковооруженных фивян почти всю ночь тревожил позиции спартанцев. Перед рассветом нападения прекратились, давая возможность спартанцам успокоиться, устроиться на отдых. Но с первыми проблесками утренней зари Эпаминонд начал наступление. Клеомброт не ожидал такого хода от своего молодого оппонента, которого он презрительно называл «неоперившимся  воробьём»6 он спешно выстраивал фаланги, изрядно потрепанные вчерашним сражением. Эпаминонд, угадав его намерения, направил пехоту, но таким необычным «косым клином», что «клин» сходу углубился в спартанскую фалангу и разделил ее на две неравные части. Затем, чтобы закрепить небольшой успех, фиванский полководец ввёл в бой конницу, которая внезапным броском опрокинула дрогнувшего врага. В сражении быстро наметился перелом в пользу фивян, и всё войско Клеомброта обратились в позорнейшее бегство…	
Вскоре спартанцы запросили перемирие, чтобы убрать трупы и оказать помощь раненым. Эпаминонд позволил им это исполнить на своих условиях: «Пусть каждый отряд убирает только своих убитых воинов и складывает их отдельно». Начали сносить убитых: союзники Спарты - отдельно, спартанцы – отдельно. Оказалось, что из тысячи павших воинов четыреста были спартанцы. Клеомброт тоже погиб. Оставшиеся в живых укрылись в собственном обозе и начали переговоры о перемирии. Эпаминонд разрешил спартанцам вернуться домой, но отобрал у них оружие и взял клятву именем Зевса, что они никогда больше не придут врагами в Беотию. 
Спартанцы ушли с тяжелым сердцем, потому что знали - дома их ожидал строгий суд и смертный приговор земляков. В Спарте они так оправдывали свое поражение:
- Эпаминонд украл у нас победу, потому что действовал не по правилам! В другом случае мы бы ни за что не проиграли ему сражение! 
						***
	В сражении при Левктрах закатилось могущество «Великой и Непобедимой» Спарты. Союзные города, прежде клявшиеся ей в верности, потеряли к ней интерес.  Поначалу откололись от союза пелопонесские государства - Аргос, Элида и Аркадия. После победы Фив в Левктрах Греция возликовала, восхищаясь мужеством фивян и Эпаминондом, а Спарта теперь ожидала от фивян развития своего успеха на Пелопоннесе. И действительно, на следующий год Фивы обязали Эпаминонда принять новое командование над объединенным союзным войском, усилия которого были направлены против старейшего Пелопоннесского союза городов. С тех пор Фивы уверенно свои укрепляли позиции, утерянные разгромленной Спартой. 
	                                                            ***
Но, унизив Спарту, ещё не значит стать гегемоном Греции!  Афинам не нужны были конкуренты, оттого афиняне холодно восприняли разгром спартанцев, своих постоянных врагов. Поэтому, когда спартанское войско в другой раз потерпело поражение от Эпаминонда, афиняне послали в помощь Спарте своё войско. Интригами Афин против Фив возбудилась Мантинея, главный город в Аркадии, затем ферский тиран Ясон, имевший под рукой сильнейшую армию, предложил Фивам свои посреднические услуги в переговорах со Спартой и Афинами. Было понятно, если Фивы откажутся, Ясон поведет армию на Фивы. Так оформилась угрожающая антифиванская коалиция. Именно эти обстоятельства не позволили Эпаминонду завершить завоевание всего Пелопоннеса и окончательный разгром Спарты! 
	Скоро бывшие союзники Спарты решили поквитаться со Спартой за свои прежние унижения. Они призвали Эпаминонда, чтобы он возглавил поход против спартанцев, придав ему  объединенное войско численностью в семьдесят тысяч воинов. Во имя могущества Фив, он согласился и прибыл на Пелопоннес с отрядом фиванских наемников, своих бывалых солдат. Приказал армии немедленно идти к Аркадии, где находился сильный спартанский гарнизон. В городе его не ждали – не до этого было: праздновали какое-то религиозное торжество. Аркадяне с семьями прогуливались за городскими стенами, отдыхали и веселились. Эпаминонд распорядился группе молодых пехотинцев переодеться в женские одеяния и в таком виде смешаться с местным населением. После того, как «костюмированный» отряд беспрепятственно проник в город, его воины ночью напали на стражу у ворот, открыли их. К полудню город, который невозможно было взять осадой из-за неприступных стен, оказался в руках союзного войска.
	Оставалась еще Мантинея, где сосредоточились основные спартанские силы. Армию Эпаминонда здесь ожидали со страхом. А он, вместо тог, чтобы атаковать город, направил армию … в Спарту, оставленную собственным войском. Чтобы вражеские лазутчики не догадались о маневре, переход осуществлялся тайно. А на месте прежней стоянки своей армии Эпаминонд приказал ночью развести множество огней, будто все остались здесь, у Мантинеи.
	Когда армия Эпаминонда подошла к Спарте, навстречу вышли около трехсот стариков и больных воинов, все с оружием, готовые умереть в бою. Увидев такую жалкую картину, полководец вдруг раздумал воевать и отдал приказ: «В город не входить!» А когда его стали укорять в нерешительности, ответил: «Никто не скажет, что я воюю со стариками и женщинами!».
Но никто даже из своих, не знал, что он задумал, на самом деле. А на самом деле, он построил свою стратагему, военную хитрость. Спартанцы, узнав об опасности у себя на родине, немедленно снялись из-под Мантинеи, и спешным маршем ушил домой. Эпаминонд, узнав о том, распорядился ночью разжечь множество походных костров у стен Спарты, а сам неприметно исчез. Совершив беспримерный ночной переход, он к вечеру следующего дня оказался вновь у Мантинее, оставленной без спартанского прикрытия. Заняв Мессену почти без боя, он вернул её жителям демократическое правление, уничтоженное Спартой. Затем на юго-западе Пелопоннеса основал новый город подножия горы Итомы, назвав его Новая Мессена. 
	 Узнав, что Афины послали в помощь Спарте войско с Ификратом во главе, знаменитым полководцем, Эпаминонд с фиванским отрядом ловко уклонился от встречи  с ним и благополучно добрался в Фивы.
                                             ***
Фиванский народ встретил Эпаминонда, как героя, а беотархи, Совет высших правителей, решили его судить за нарушение закона. Оказывается, фиванские законы обязывали полководцев складывать полномочия после окончания срока исполнения должности. А Эпаминонд, находясь на войне, просрочил их на целых четыре месяца! Вместе с ним подлежали осуждению подчиненных ему военачальники. Догадываясь, что их ждет в Фивах, Эпаминонд заранее сказал своим командирам, чтобы они ссылались на него, что действовали по его приказу. Это сработало: суд учел обстоятельства, не стал привлекать их к ответственности. 
Зато, по законам военного времени, Эпаминонда ожидал смертный приговор, если такое решение вынесут беотархи! Никто из этих высших должностных лиц, спокойно сидящих за крепкими стенами Фив, не пожелали слушать, что  боевые обстоятельства не позволяли их знаменитому полководцу соблюсти подобные формальности.  Во время постоянных сражений Эпаминонду не приходило  в голову оставить армию, чтобы вернуться в Фивы для формального отчета перед государственными должностными лицами. Но, увы, закон есть закон!
 Тогда 	Эпаминонд решил защищаться. Он сказал:
- Вы, мудрые судьи, слишком увлеклись поисками государственных преступников там, где их нет. Если вы имеете в виду то, что я совершил дела на пользу Фивам, и сокрушил мощь непобедимой прежде армии Спарты, я признаю себя виновным! Но если список моих заслуг перед народом Фив покажется вам, мудрые судьи, недостаточным, я готов умереть по вашему обвинению в преступлении против государства. Только прошу выполнить мою последнюю просьбу перед вашим смертным наказанием – установите на видном месте в городе доску, где для чтения гражданами будет написано, как Эпаминонд против воли фивян поставил на колени могучее государство Лаконику со Спартой, которое в течение пятисот лет терзало наши судьбы и благоденствовало в разбое. А потом ещё, что фивянин Эпаминонд против желания Спарты дал демократические свободы мессенцам и основал новый для них город, соединил и воедино собрал аркадян и, наконец, после двухсотлетнего перерыва возвратил греческим городам их независимость от Спарты. Вот в этом я признаю себя виновным. 

Его слова перекрыли громкие выкрики граждан, присутствующих в помещении суда, выкрики: «Эпаминонд не виновен!». А он, подняв правую руку, успокаивая фивян, закончил речь словами:
- А по всем обвинениям суда подтверждаю все, что до меня говорили мои боевые товарищи, и не стану отрицать, что заслуживаю наказания, предписанного законом. Но в оправдание свое прошу сопоставить лишь мои победы.
	
	Он умолк, ожидая решения беотархов. До его выступления у них имелось желание показать своё рвение в защите законности, но сейчас они устыдились или устрашились гнева граждан. Эпаминонда оправдали большинством голосов. На суде был ещё один эпизод не в пользу Эпаминонда. Его обвиняли в проявлении необоснованной жестокости по отношению к собственным солдатам. А дело обстояло так. Эпаминонд перед сражением, как обычно, обходил ночные караулы, заметил заснувшего на посту часового. Полководец подобрал оброненное солдатом копье и… поразил его в грудь. Обвиняемый объяснил свой поступок: 
- Да, мудрые судьи, я виновен в убийстве одного солдата, гражданина Фив. Но не сожалею, потому что это мог сделать и враг, подкравшийся к часовому, но ещё враг погубил бы много граждан Фив. А так, в каком виде я его застал, таким и оставил.

Он вообще был строг с нерадивыми солдатами. Однажды ему доложили, что его личный щитоносец отобрал деньги у пленного спартанца. Эпаминонд возмутился: 
- Отдай мой щит - ты больше не мой оруженосец! Если ты решил разбогатеть на войне обидами и страданиями людей, ты не захочешь больше подвергать свою жизнь опасности на войне. Выходит, ты не сможешь быть хорошим солдатом! Я выгоняю тебя из армии! Отправляйся домой – для товарищей ты больше не воин, а грабитель! Дома открой таверну на грабительские деньги и там продолжай грабить своих посетителей. 
	
***
Суд закончился победой Эпаминонда, как это случалось не раз на полях сражений с врагами гордых Фив. Но желанной радости у него не было, от огорчения и обиды на сограждан. Он возвратился домой. Любимая собачонка, радостно завилявшая взлохмаченным хвостом, будто догадывалась, что хозяин только что избежал смерти. Прижалась к ногам, ласкаясь. «Вот единственный в моем городе, кто благодарен мне за добро!» – с горечью воскликнул Эпаминонд. Наутро жена обнаружила на голове мужа прядь седеющих волос. С тех пор сердце Эпаминонда, отравленное завистью и недоверием сограждан, нередко болело…                                            
	 С этого дня Эпаминонд осознавал, что радость и горе, добро и зло неразрывно следуют друг за другом, что нельзя получить одно, не испытав другого. Ему не нужны были громкие приветствия толпы, он нуждался в обычном признании гражданами его заслуг. Он говорил своим близким после печально известного суда:
- Очень хорошо, что после моих побед над Спартой мне никто не льстил и не одевал золотых венков на голову: лесть куда опасней, чем ненависть. А так, когда я вижу людскую злобу, стараясь сделать её своим зеркалом, чтобы верно отражать настроение граждан. Это зеркало лучше, нежели зеркало приязни - оно либо предотвратит обличение, либо исправит недостатки.

	Обида не ушла из раненного сердца Эпаминонда, и он удалился от дел, хотя лестные предложения возглавить войско продолжали поступать от властей других городов Греции. Когда ему досаждали с вопросами, почему он уединился дома, отвечал:
- Зевс свидетель, виною – обычная людская неблагодарность, которую наблюдаешь повсюду. Для чего солнце, полное ослепляющих взоры сил, иногда прячется за облака? Чтобы никто не видел его закат - в таком случае людям остается только гадать, зашло их солнце или нет. Я поступил благоразумно – удалился от дел прежде, чем дела удалились от меня. Никогда не следует ждать, пока станешь заходящим солнцем. Тогда даже конец свой можно обратить в триумф! Так я и поступил.
- Разве это не проявление слабости? Твое решение дает повод говорить, что ты уступаешь неблагоприятным обстоятельствам. Как полководец, который сдает мощную крепость с сильным гарнизоном осаждающему ее слабому неприятелю!
- Друзья мои, речь не идет о сдаче крепости, это не совсем обдуманное высказывание. Сильный духом человек имеет мужество не только для сражения с врагом, но и может загодя уйти, если видит, что люди оказались неблагодарными. Только в таком случае он не будет страдать от их дерзостей. Не следует ожидать, пока люди повернутся к тебе спиной или, чего может быть хуже, похоронят заживо. Даже подурневшая красавица вовремя разбивает зеркало, не дожидаясь, когда оно разгневает ее горькой правдой...
- По-твоему, тому, кто обладает великим мужеством, так позволительно поступать? 
- В моей истории все довольно просто: когда я одерживал верх над врагами Фив, мои сограждане радовались и считали себя причастными к моим победам; когда случались неудачи, неизбежные для любого военачальника, фивяне винили только меня. Это говорит о тщеславии и ленивости ума моих земляков. Но я на них не в обиде - ни на Фивы, ни на сограждан, - потому что я сам – фивянин. Мой учитель Лисис в юности преподал мне замечательный урок: «Научись властвовать над собой, над своими страстями – это не однажды поможет в жизни». Я следую этому правилу. 
	- А как ты поступишь, если полководца Эпаминонда вновь призовут фивяне? 
- Я уверен, время придет, и я понадоблюсь Фивам, потому что Спарте и Афинам не терпится испытать нашу силу очередной раз. Меня позовут, когда придет надобность во мне, а до тех пор я проявлю разумное терпение.
	- Но тогда придется тебе забыть неблагодарность сограждан.
- Есть философская заповедь – забывать плохое. Исполнить эту заповедь невероятно трудно, так как больше всего вспоминаешь такое, о чем следовало бы не помнить. Память коварна – когда всего нужней, она изменяет, а что нас огорчает, напоминает без устали. 
	
            Фивяне действительно вспомнили о своем полководце, как только Спарта, Афины и Мантинея, объединив усилия, выступили против Фив. Совет беотархов вновь оказал ему доверие, дали войско, с которым он выиграл первое же сражение. После стремительного взятия Сикиона фивяне угрожали Пелопоннесу и особенно Коринфу. Спарта, не видя выхода, срочно запросила помощи у Сиракуз, откуда тиран Дионисий поспешил на выручку с внушительным войском. Хотя он сам не питал к Спарте особых союзнических чувств. Но Сиракузы также противились возвышению Фив. Ситуация на поле войны сложилась не в пользу войска Эпаминонда.
	В Фивах забеспокоились, послышались призывы к замирению  со Спартой. Вскоре сработал подкуп беотархов афинян, и Эпаминонда отправили в отставку, поручив командование его другу Пелопиду. Фиванскую армию с Пелопидом послали с Пелопоннеса в Фессалию, где тоже были интересы Фив. Очередной удар судьбы Эпаминонд перенес спокойно: передал командование, но из армии не ушел, остался воевать обычным пехотинцем, поскольку никто не мог ему запретить исполнять гражданский долг!
	В Фессалии у Пелопида дела пошли неплохо, но он во время сражении я был ранен и попал в плен к врагу, ферскому тирану Александру.	При этих обстоятельствах солдаты затребовали вернуть Эпаминонда к командованию. Возглавив вновь армию, он осадил Феры, разбил войско Александра и освободил из плена Пелопида. А на другой год Эпаминонд настоял на возвращении своей армии на Пелопоннес, чтобы добить Спарту.	Но так получилось, что, выступая против Спарты, фивяне оказались без своих союзников, которые вдруг соединились со Спартой. Но вместо того, чтобы усилить свою армию в этих условиях и добить ненавистную Спарту, Совет беотархов Фив решает прекратить военные действия на чужой территории. Эпаминонда опять возвращают к мирной жизни. Опальный полководец опять не выказал обиду, но уговорил доверить ему хотя бы флот. Беотархи, вероятно, в надежде на его неудачу, дали ему возможность испытать свою судьбу на море. Надо сказать, фивяне - отвратительные мореходы, они не любили морских переходов, предпочитая сухопутные маршруты. По этой причине Византий на Боспоре, куда устремились корабли Эпаминонда, многим показался ненужной целью, тем более что Спарта имела там еще достаточно большое влияние. 
Эпаминонд не имел намерений воевать с жителями Византия, но надеялся склонить их на военный союз с Фивами. В городе проживали потомки выходцев из Мегары, а Мегары всегда были соперниками Афин, - значит, могут стать друзьями афинян. Бывшие мегарцы, теперь византяне, крепко стояли на рубеже между Европой (Фракия) и Азией, и, как оказалось, не желали видеть над собой никакого покровителя - ни Афины, ни Спарту, ни Фивы! Византий не допустил корабли Эпаминонда в свою гавань, а его жители не приняли покровительство Фив. Так бесславно завершился первый и единственный поход «флотоводца» Эпаминонда. 
	Тем временем на Пелопоннесе образовалась новая военная коалиция, угрожающая Фивам. Спартанцы, афиняне и мантинейцы собрали у Мантинеи сильнейшее объединенное войско. Полководец Эпаминонд опять понадобился фивянам... 
           У Мантинеи противник имел численное преимущество и более глубокое построение своей фаланги. Выяснив это, Эпаминонд приказал сходу прорвать боевые порядки врага, как это было сделано когда-то в сражении при Левктрах. С этой целью он расположил кавалерию косым клином, смешав ее с тяжелой пехотой, чтобы успех всадников закреплялся усилиями пехотинцев. Приказал, чтобы конница, находясь на месте, пустила огромное облако пыли – тогда у неприятеля создалось бы впечатление о начале большого конного сражения. Одновременно фиванская пехота пошла в обход противника, с той стороны, где их не ожидали - с тыла! 
	Все произошло так, как он предполагал. Фивяне прорвали спартанскую фалангу и начали успешно теснить врага. В какой-то миг фиванские воины замешкались и начали пятиться, падая под мечами спартанцев. Обнаружив ослабление собственного фронта, полководец сам обнажил меч, бросился наперерез бегущим, в самую гущу свалки. Фивяне, узнав полководца, устыдились, выровняли строй и стали наступать. 
Неожиданно Эпаминонд вздрогнул и осел на землю: дротик спартанского воина попал в не защищенное доспехами место на груди… Он какое-то время еще держался в строю, не выдавая себя раненым перед войском. Но слух уже разнесся, и фивяне растерялись, ослабила натиск на врага.
	Эпаминонда бережно отнесли под раскидистое дерево, в тень. Положили на землю, на разодранный в бою плащ. Шум битвы заметно стихал, но не было ясно, какая из сторон одерживает верх. Полководец большим усилием воли заставил себя приподняться на локте. Ему помогли. Слабым голосом спросил: 
- Как идет сражение?
- Враги повсюду теснят фивян.
- Зовите ко мне Даифанта! – превозмогая боль, приказал он. Даифант был одним из его лучших командиров. 
- Он убит.
- Тогда - Иоллида.
- И он убит. 
- Тогда немедленно заключайте мир, потому что в Фивах не осталось больше полководцев… – проговорил Эпаминонд и впал в забытье. А когда очнулся, снова спросил:      
-  Кто победил?
 - Фивяне! 
- Тогда мне можно умирать - прошептал Эпаминонд и разрешил лекарю извлечь из раны торчавший обломок спартанского дротика. Хлынула темная кровь, обильно смочившая пропыленный солдатский плащ… 
	Умирающему полководцу не стали говорить всю правду, ибо никто не выиграл в этом сражении. Спартанцы понесли огромные потери и готовы были уже отступить, и только гибель Эпаминонда спасла их от второго, после Левктр, позора. В 362 году они запросили мира.
	Фивяне отказались тоже не в силах победить спартанцев, но удовлетворились тем, что принудили Спарту заключить мир – именно на этом настаивал перед смертью Эпаминонд. Зато после сражения у Мантиней Спарта никогда уже не угрожала Фивам. Некоторые патриоты потом говорили в Фивах, что надо было довести сражение до полного разгрома спартанского войска, что призыв раненого Эпаминонда к миру был равносилен поражению Фив. Но эти ораторы забыли, что все победы Фивам принес только один Эпаминонд, его полководческий гений, и что величие Фив зависело только от этого скромного гражданина, чуждого тщеславия и осознающего реальные обстоятельства. 
	И действительно, со смертью Эпаминонда угасла не только его замечательная жизнь, но и величие заносчивых Фив. Это фивяне прочувствовали совсем скоро, когда Эллада услышала новые имена своих героев – Филиппа II,  царя македонского, и его сына Александра Великого.

Я ПРИЗНАЮ СЕБЯ ВИНОВНЫМ.
	Афиняне говорили о нём, как о человеке чрезвычайно справедливом и добропорядочном: за любовь к отечеству и честность его называли Хрестос, что с греч. означает «честный, дельный». Своей жизнью для народа и безвинной смертью по воле народа, он повторил судьбу Сократа, приняв осуждение народа... 
                                                              ***
Фокион (402-318 гг. до н.э.) происходил из бедной семьи среднего сословия, учился у Платона, дружил с Ксенофонтом, был большим поклонником Диогена из Синопа, известного в Афинах философа-киника* (*киники – представители философской школы в Греции, основанная Антисфеном; от прозвища Диогена, которое он сам себе дал: «кюон» - «собака», во множ. числе – «кюникуй», или от «киносарга» - название холма и гимнасия в Афинах, где Антисфен проводил занятия с учениками. Известные киники: Кратет Фиванский, Гиппархия, Моним, Онесикрит, Филиск, Метрокл, Менипп. Главная идея киников – возвращение человека к естественному существованию, отказ от общепринятой морали и материальных условностей, разумное возвращение  к природе и абсолютная духовная свобода личности). По характеру и душевным свойствам он был кроток и человеколюбив, но казался суровым и неприступным, из-за чего с ним не всегда решались заговаривать. Молодой Фокион служил у полководца Хабрия, который в 388 году хитростью разбил спартанцев при Эгине, а в 385 году поддержал восстание киприотов и Нектанабиса в египтян против персов. Фокион, сопровождая Хабрия, в совершенстве освоил военную стратегию и прочие дела, пригодные для войны. Впрочем, их общение оказалось полезным для обоих: Хабрий, как человек неровных и необузданных природных свойств, «воспламенялся до того, что вместе с отважнейшими воинами ввергался в опасность с великой дерзостью», а обычно уравновешенный и осторожный Фокион подправлял его действия. 
Известность Хабрия, постоянно отмечавшего соратника, выделила Фокиона среди других военачальников, создавая ему популярность среди афинян. А когда флот под командованием Хабрия в 376 году одержал блестящую победу над Спартой при Накосе, в Афинах заговорили о Фокионе. Особенно впечатляющим стал эпизод, когда Хабрий послал Фокиона с двадцатью триерами с воинами для сбора взносов с союзных городов. Фокион сказал ему:
- Уважаемый Хабрий, если ты посылаешь меня к нашим врагам, двадцати кораблей для настоящего сражения мне будет недостаточно. Но если ты посылаешь меня к нашим друзьям, союзникам, мне одного корабля будет довольно. 

Он ушел с небольшой охраной на одной триере, посетил союзные города на островах, кто обещал Афинам платить свои доли в общую кассу. Он вступал в переговоры с нужными людьми, если были препоны, уговаривал и убеждал союзников исполнить свои обязательства. Возвратился Фокион уже с несколькими кораблями, которые дали ему союзники, груженными всем необходимым и, главное, с деньгами. После этого похода Фокион прослыл человеком, к мнению которого следует прислушаться.
На фоне беспримерной лжи и лести, коими были насыщены речи многих афинских демагогов и ораторов, Фокион следил за собой, своим внутренним содержанием и порядком слов в своих речах, особенно, если давал какие обязательства. В этом смысле ему был близок Зенон* (ЗЕНОН (490-430 до н.э.) – греч. философ, один из представителей «элейской» школы. Впервые ввел диалоги в философ. рассуждения. В Греции был широко известен своими знаменитыми логическими парадоксами («Ахилл не может догнать ползущую черепаху», «Стрела никогда не долетит до цели» и др.), которые Зенон сводит к доказательствам того, что а) логически невозможно мыслить множественность вещей; б) допущение движения приводит к противоречию. Его невероятные выводы, якобы отрицающие диалектическую природу движения, до сих пор волнуют пытливые умы), который говорил, что «философу надлежит обмакивать слова в уме своем, прежде чем их произнести». Следуя этому правилу, Фокион зря ничего не говорил, зато старался заключить много смысла и говорил кратко. Он следовал своему принципу согласно тому, «как монета при меньшей тяжести и величине имеет меньше цены, так смысл речей состоит в том, чтобы под немногими словами много разуметь».   
Не обладая высоким ораторским талантом, он всё равно выражать свои мысли сильно,  иногда грубостью, напоминая согражданам о присущих им недостатках, отступая от рутинной манеры политиков. В этом он преуспел больше, чем известный его соотечественник и противник Демосфен, о котором говорили, что он «оратор превосходнейший», зато Фокиона признавали «сильнейшим». Завистливый Демосфен однажды выкрикнул в Народном собрании: 
- Фокион, за твой язык афиняне должны убить тебя!

На что Фокион ответил со спокойствием:
- Да, они это обязательно сделают, если сойдут с ума. А  тебя убьют, если придут в себя.

Демосфен боялся убедительности кратких слов Фокиона, они казались ему убийственнее меча. И простой народ часто возмущался, когда слышал от Фокиона не то, что им хотелось. А он им говорил: 
- Вы можете заставить меня сделать то, чего я бы не желал исполнить, но вы никогда не услышите от меня таких слов, каких я не хочу произносить.

Как вспоминали его друзья, дома перед собранием Фокион подолгу расхаживал в глубокой задумчивости. Когда его спросили, о чем он размышляет, ответил:
- Я думаю, нельзя ли чего ещё убавить от своей речи, которую намерен сказать афинянам.

Он никогда не пытался говорить в угоду настроению народа. Когда однажды афиняне запросили прорицательницу в Дельфах, как поступить в каком-то случае, услышали ответ: «Все афиняне согласны, один думает, нежели другие». Стали гадать, кто бы это мог быть, с подозрением поглядывая друг на друга. И вдруг услышали голос Фокиона:
- Не ищите этого человека и не беспокойтесь - это я! Мне одному не нравится всё, что вы сейчас желаете. 

На собраниях граждан он обычно высказывался не как большинство, но не из-за испорченности своего характера, а потому что его мнение оказывалось единственно правильным. Даже если  с ним соглашались, он все равно удивлялся: 
- Не сказал ли Фокион, забывшись, чего-либо дурного, коли вы дружно голосуете за него?

Когда у афинян возникла очередная вражда с фивянами, они решили объявить войну, а Фокион посоветовал:
- Вам следует воевать с беотийцами не оружием, а словами, в которых вы сильнее беотийцев. Лучше спросите дельфийского оракула, как вам быть.

При всей непопулярности дерзкого оратора среди большинства афинян, он обладал чем-то неосязаемым, что непременно тянуло к нему – хотелось его слушать,  смотреть на него, размышлять над его словами. Когда говорил Фокион, его внимательно слушали, не перебивая и не перекрикивая, как это случается в Афинах с нерадивыми ораторами. Но после его «противных» речей афиняне почти всегда возмущались. Когда он отмалчивался, не желая ввязываться в спор, его с подозрением спрашивали: 
- Фокион, ты сейчас  молчишь, потому что размышляешь над тем, что сказать против нашего мнения?
- Вы правы, афиняне, я размышляю над тем, как обойти то, что надо мне сказать против вас, афиняне!
***
Фокион за всю долгую жизнь не сделал зла никому из своих сограждан, и хотя враги у него были, никого не считал таковыми, ни с кем не был во вражде. Он был суров, непреклонен и неумолим лишь против людей, которые представляли угрозу для отечества. Зато в частной жизни был необыкновенно скромен, ко всем проявлял благосклонность и человеколюбие до такой степени, что часто помогал своим противникам, в несчастии и в опасности защищая их. 
Он презирал богатство и всякую роскошь, заодно и своих современников, замеченных в излишествах, считая их недостойными называться свободными гражданами, эллинами. 
Фокион был дважды женат. Насколько счастлив был он в браке – сведений нет, но известно, что одна жена приходилась сестрой ваятелю Кефисодоту, другая славилась целомудрием и простотой в образе жизни, красивая на лицо и статная фигурой. В отличие от других жен общественных деятелей Афин, она не имела дорогих украшений и одеяний, зато заявляла подругам: «Моё самое дорогое украшение – мой муж Фокион».
Супругам не повезло с детьми: один сын, названный Фоком, плохо поддавался правильному воспитанию, любил вино и продажных женщин и совершал непорядочные поступки. Полная противоположность отцу! Фокион принял меры, чтобы поставить сына на правильный путь: отвез его в Спарту и передал людям, которые могли привить Фоку иные правила поведения. Он спасал сына от дурной природы, а люди в Афинах уже шептались, что Фокион выказал презрение отеческим обычаям. 
 	Известно, что царь Македонии Филипп II, устремлённый с гегемонистскими целями на территорию Греции, пытался подкупить Фокиона, угадав в небогатом, но очень влиятельном политике своего противника. Но принцип «осёл с мешком золота всегда найдёт дорогу в любой неприступный город» с Фокионом не сработал. После этого случая Филипп ещё больше стал уважать афинского бессеребренника, вёл с ним переписку, словно с другом. 
Менилл, начальник македонского гарнизона в Мунихии, человек умеренный и милостивый к афинским гражданам, сделавшись другом Фокиона, предлагал ему принять деньги в дар. Удивился, услышав отказ, сказал ему:
- Если сам легко обходишься без денег, тебе стоит подумать о детях, которым трудно станет в крайней бедности поддерживать громкую отцовскую славу. 
- Спасибо, Менилл, но если мои дети, когда вырастут, будут похожи на меня, для них довольно того, что отец оставит им; их вскормит та же землица, которая подняла меня среди людей. А если они не будут похожи на меня,  то для них всё будет мало, и я тогда тем более не стану в ущерб себе питать и раздувать в них страсть к роскоши. 

Антипатр, наместник македонского царя в Греции, говорил своим близким:
- В Афинах у меня двое друзей – Фокион и Демад; но одного я никогда не мог 
принудить принять что-нибудь, а другого друга не могу насытить, что бы ни давал ему.                                                                     

После смерти Филиппа его сын Александр проявлял к Фокиону уважение, которым пользовались не многие из его окружения. В зените своих грандиозных побед царь Александр начинал письмо афинянину Фокину словами «Радости желаю!», что допускал только в посланиях ближайшему другу и соратнику Антипатру. Зная о постоянной материальной нужде в его семье, Александр однажды передал сто талантов (1 тал=26, 2 кг сер.). Посланцы царя, принесшие дар в дом Фокиона, увидели невероятно скромную обстановку, которую правильней было назвать бедностью: жена сама месила тесто, чтобы выпечь хлеб на день, а Фокион черпал воду из колодца и мыл себе ноги. Когда македоняне объявили, с чем пришли, хозяин дома спросил у них: 
- Зачем Александр прислал эту кучу денег одному мне, когда в Афинах так много граждан?
- Фокион, наш царь одного тебя из всех Афин только и почитает добродетельным человеком. 
- Если так, тогда пусть позволит он мне и дальше казаться таковым, и быть всегда им.

Царские посланцы не могли взять в толк, почему Фокион отказывается принять дар Александра. Они говорили ему, что Александр не поймёт отказа, что непристойно жить в такой бедности. Фокион показал на проходящего мимо старика в захудалом плаще, сказал македонянам: 
- Этот человек беднее меня, однако, он доволен своим состоянием. А если я приму деньги от царя и не употреблю их, то буду иметь эти деньги напрасно; если же употреблю для своей выгоды, я навлеку на себя и на царя нарекание сограждан.

Посланцы вернулись назад, не исполнив поручение царя, но так и не смогли объяснить Александру поступок Фокиона. Царь рассердился, больше на себя, так как понял, что «человек, не имеющий нужды в деньгах, богаче того, кто их предлагает». Сгоряча Александр написал письмо Фокиону, угрожая отказаться от дружбы с ним, «коль не имеет он никакой нужды в Александре». Отослал ему письмо с теми же деньгами.  И на этот раз Фокион отказался взять деньги, правда, воспользовался удобным случаем, чтобы выхлопотать прощение для ораторов, противников Македонии, высланных из Афин по требованию Александра. Среди них были самые известные Эхекратид, Афинодор, Харидема, Демарат и Спартон. Александр с готовностью исполнил его просьбу. 
Было ясно, что Александра сильно задевает отказ Фокиона от его милостей, кстати, сделанных из уважения оратора. Был момент, когда царь прислал из Азии своего военачальника Кратета с посланием, что передает Фокиону в управление один из четырех греческих городов – Киос, Гергит, Элею и Миласы, на выбор. Но предупредил, что сильно осердится, если Фокион откажется. Фокион не изменил собственным принципам, но с ответом решил потянуть, в надежде на время, которое может всё поправить. И здесь он оказался прав - неожиданная смерть царя разрешила их необычное противостояние. В то же время уважение Фокиона со стороны Александра вызывало раздражение у многих афинян, поскольку молодой македонский царь представлял реальную опасность униженной Элладе. 

***
Кто в Афинах занимался политикой, не забывали делить между собой государственные должности. Как, например, Эвбул, Аристофонт, Демосфен, Ликург и Гиперид управляли в Народном собрании и занимались дипломатией. Диопиф, Менесфей, Леосфен и Харет предводительствовали в армии. Это давало политикам значительное преимущество перед простыми афинянами. Фокион  же никогда не просил и не искал себе места во власти, но когда ему предлагали ответственную должность, не отказывался, ради Отечества. Однажды во время выборов стратега афиняне предпочли Демада, а не Фокиона. Гордый своим избранием, Демад подошел к Фокиону и сказал с ухмылкой: 
- Одолжи мне свой грязный плащ, который ты носил, когда был стратегом. 
- Тебе хватит грязи и без этого плаща, - ответил Фокион.

Когда Фокиона выбирали архонтом, он заботился не о развязывании войны, а о сохранении мира и спокойствия. Далекий от всяких идеальных порывов, благоговея только перед теорией полезного, он считал дисциплину и порядок под руководством сильного правителя наилучшей основой общественной жизни. Именно по этой причине ему не нравились демократические формы управления, в чём он стал непримиримым противником Демосфена. В надежде на оздоровление прогнивающего от крайностей демократии афинского общества, ему по духу стало близко македонское влияние в Греции. Он распознал в царе Филиппе, потом и в Александре новый тип властителя, угодного народу. Когда Филипп, имея в виду его деловые качества, доверил ему управление Афинами, он согласился в надежде соединить опыт диктатуры Перикла, справедливость Аристида и мудрость Солона. 
	Афиняне избирали его стратегом сорок пять раз, и это при условии пребывания в государственных должностях не более года! Причем выдвижение его кандидатуры и голосование граждане проводили тогда, когда он отсутствовал. Настолько был высок его общественный авторитет! И это при несносном  характере Фокиона и не скрываемом им презрении к толпе! 
Как полководец, он оправдывал доверие сограждан. Однажды его войско противостояло против македонского войска царя Филиппа, и некоторые афинские воины, устрашившись врага, начали уходить. Он призвал военачальников оставлять эти случаи без внимания, сказал, что «уходят плохие солдаты, они были бы здесь бесполезными и вредными для сражающихся». 
Когда Филипп подошёл к Геллеспонту, желая овладеть Херсонесом, Перинфом и Византием, афиняне послали их жителям войско с военачальником Харетом. Но жители этих городов отказались от афинской помощи, не веря в бескорыстность. Пришлось Харету возвратиться ни с чем.  Афинский народ вспомнил о Фокионе, поручив ему собрать новое войско и с ним отправиться в Геллеспонт. Фокиона там знали: его везде приняли,  и он смог объединить в военном союзе значительные силы. По этой причине Филипп не смог закрепиться в этом регионе. 
Вернувшись в Афины, Фокион узнает, что на его место выбран другой стратег, который собирается идти против македонян. Но Фокион советовал теперь заключить мир с Македонией, поскольку Филипп был встревожен действиями Афин на Геллеспонте, искал мира с Афинами. Но Фокиону возразили: 
- Фокион, как ты смеешь отговаривать афинян от войны, когда они уже взяли оружие в свои руки? 
- Да, я смею отговаривать от войны, хотя знаю, что во время войны я вам начальник, а во время мира вы мои начальники.

Оратор Демосфен убеждал афинян не ждать македонян в Афинах, а воевать подальше от Аттики. Фокион  протестовал: 
- Друг мой Демосфен! Не на то должно смотреть, в каком случае война будет далеко от нас; если же мы будем побеждены, то все бедствия будут от нас близки.
Вы всегда становитесь робкими и смирными в трудных обстоятельствах во время войны и порицаете своих полководцев в том, что они лишают вас побед. А по заключении мира сразу делаетесь дерзкими. Счастье  ваше, что вы имеете полководца, который вас знает – это я.

В дальнейшем произошло так, как предполагал Фокион. Афиняне на Геллеспонте потерпели поражение от Филиппа. 
Чтобы противостоять Македонии, которая неуклонно наращивала мощь, в Афинах решают набрать войско, назначают стратегов. Желающих не оказалось – никто не хотел подставлять свою голову. В этой ситуации решили, что спасти положение может только Фокион. Он опять победил македонян, но радости не выказывал. 
- Ты не рад нашим победам? - спросили у него.
– Да, я очень рад нашей победе над Македонией, но я не очень рад войне с Македонией. 
- Почему ты так говоришь?
- Потому что Афинам не выдержать долгую войну с Македонией, которая может показаться забегом атлета, способного быстро бегать одну стадию, по длинной дорожке в десять стадий. 

Когда Афины раздирали противоположные мнения граждан, защищать ли город от посягательств Филиппа или «становиться под его крепкую руку», Фокион предложил согласиться на довольно умеренные условия мирного соглашения Филиппа с Афинами. Демосфен называл намерения Фокиона «преступными и пораженческими». Но позже Филипп предложил «всегреческий мир», и его сторонник Демад объявил народу, что Афины должны немедленно подписать договор. Тогда воспротивился Фокион: он говорил, что соглашаться нельзя, пока афиняне не будут знать всех условий, какие выставляет Филипп. Как оказалось, македонский царь просто тянул время, чтобы собраться с силами и вновь развязать военные действия на территории Греции. Предложение Фокиона на этот раз отвергли, афиняне послушались Демада. И вскоре афиняне раскаивались в содеянном, ибо вынуждены были поставлять в армию под начало Филиппа свои корабли и конницу. Тогда Фокион стал укорять свой народ: 
- Вот этого я боялся, когда вам противился! Но раз вы согласились, то не следует вам теперь роптать и унывать: вспомните, что и предки наши, то брали верх в войнах, то покорствовали победителю; зато, ведя себя хорошо и в одном и в другом случае, спасли наш город, и всю Грецию. 

 	Александр Македонский на правах победителя не церемонился с афинянами, требуя, чтобы они выполняли условия «союзного мира». Фокион говорил афинянам: 
- Я советую вам либо побеждать оружием, либо быть друзьями победителя. А что умеете вы?
За такие слова его считали пособником македонян, но спрашивали: 
- Фокион, дай нам совет, когда начать войну с Македонией?
- Когда увижу, что молодые люди окажутся готовыми нести военную службу, богатые – платить налоги, а риторы* (*риторика – искусство красноречия. В данном случае, красноречивые политики на государственных должностях, замешанные в хищении казенных денег) откажутся от краж общественных денег.

Но когда наместник Александра Антипатр решил ставить в Афинах большой отряд македонских воинов, афиняне использовали отношения Фокиона с Александром и Антипатром, и он убедил Антипатра ограничиться небольшим гарнизоном. А когда Антипатр потребовал денег с Афин, Фокион добился отсрочки их взыскания «до лучших времен». Александр поручил Фокиону управление Афинами, и Фокион в этой роли говорил возмущенным афинянам: 
- Да, я представитель македонской власти в Афинах, но с возможной 	справедливостью для афинян.

В своих политических симпатиях, в общении с друзьями и врагами Фокион был постоянен и честен. Когда наместник Греции, македонянин Антипатр, правая рука Филиппа, ставший его близким другом, попросил выполнить личную просьбу - «что-то не очень по совести», Фокион отказался, хотя мог пострадать жестоко. «Нельзя в Фокионе иметь одновременно и друга, и льстеца!» — сказал он в лицо Антипатру. А когда в Афинах узнали ошеломляющую весть о неожиданной смерти Александра Македонского, сына Филиппа, «тирана и поработителя Эллады», многие афиняне вместе с Демосфеном откровенно радовались, призывая немедленно взяться за оружие. Один Фокион предлагал: 
- Вначале подумайте, надо ли вам спешить, все взвесьте, а потом решайтесь. Если лев мертв сегодня, то он будет мертв и завтра, и даже послезавтра.

Но сограждане спешили воспользоваться «свободой от тирании»: Афины восстали, истребив малочисленный македонский гарнизон. После этого напомнили Фокиону о его приверженности к «македонской партии».
                                                               ***
Почему афиняне повели себя так странно по отношению к своему знаменитому оратору и полководцу Фокиону, трудно сейчас решить. Но они казнили его, восьмидесятилетнего старика, своего любимца, которого ненавидели, который за всю жизнь не стремился ни к какой политической власти над ними. Полнее всех рассказал грустную историю о его последних днях  Корнелий Непот* (*Непот - рим. писатель, жил в I в. до н.э.) в труде «Краткая всемирная история».  
Старик Фокион был похож на старого льва, который отбивался изо всех сил от подросших в его семье молодых зубастых львов и шакалов. Во-первых, он не защитил народного любимца Демосфена от мести македонян и преследования Демада. Именно Фокион, пользуясь своим влиянием, заставил народ проголосовать за изгнание Демосфена, Ликурга и других уважаемых граждан, известных своими заслугами перед государством. Демосфену пришлось бежать из Афин на остров Калаврию, где в 322 году принял яд. Фокион, как открытый приверженец сильной власти в лице Филиппа II, поддерживал продажного Демада, намеревавшегося сдать ослабленные войной Афины Антипатру. Афиняне возмущались не только тем, что их стратег действовал «во вред отечеству», но и тем, что не сохранил верности в дружбе с согражданами.
Но главное обвинение к Фокиону заключалось в том, что он не угадал истинные намерения македонского военачальника Никанора, коварством завладевшего портом Пирей. Это сказалось на трудностях в обеспечении Афин продовольствием, что подразумевало предательство Фокиона в пользу македонян. Тем более, когда афиняне бросились с оружием в руках отвоевывать упущенное, Фокион отказался возглавить народный порыв. Тогда многие афиняне обвинили его в измене, а он, по обычаю, молчал и не обращал внимания на нападки недругов, объясняя их благородный порыв несвоевременностью.
После смерти Антипатра, могущественного «блюстителя престола» Александра Великого в Греции,  началась схватка за власть над Македонией и Греций, где главными исполнителями были македонский полководец Кассандр, сын Антипатра, и полководец Полиперхонт, тоже македонянин. В Афинах народная партия, в надежде на обретение демократической автономии, благоволила Полиперхонту, а партия, представляющая интересы «лучших граждан», к которой принадлежал Фокион, сочувствовала Кассандру. Полиперхонт, ощущая на себе неприятие Фокиона, подкупал предателей, которые нападали на Фокиона с обвинениями в небрежении к интересам Афин. 
Фокиона начали покидать друзья - первый признак грядущей опасности. Как только афиняне узнали о победе Полиперхонта над Кассандром, народ изгнал Фокиона и его единомышленников, как представителей противной партии. Направили делегацию к Полиперхонту, чтобы он согласовал такое решение.
Фокион, решив защищаться сам, тоже отправился к новому правителю в Македонию; с ним были его друзья, приговоренные афинянами на изгнание. Но Полиперхонт, устроил видимость царского суда, отдал Фокиона под стражу, и так отправил назад в Афины для предания гражданскому суду.
Фокиона доставили в повозке, поскольку ходить он уже не мог, «не владел ногами по дряхлости и переживаний». При виде его, сбежалось много народу, некоторые сострадали немощной старости, поминая прошлую славу; большинство исходили злобой, подозревая в измене. 
На суде нашлись свидетели, обвинявшие Фокиона в преступлении против афинского народа. Зато в пользу Фокиона никто не осмелился высказаться, и сказать слово в свою защиту ему не позволили. Но были такие, кто плакал или молчал. Ему с трудом удалось заставить народ на время умолкнуть и послушать его: 
- Я спрашиваю вас, мои сограждане, праведно ли вы собираетесь умертвить меня и других?
- Праведно, праведно, Фокион, можешь об этом не беспокоиться!
- Тогда я опять спрашиваю вас, как же вы можете это знать, не выслушав нас?

Но народ не хотел его слушать – он жаждал смерти «виновников» своего унижения от македонян. Послышались возгласы с предложением «колесовать» или забросать камнями. Фокион повысил голос, чего никогда не делал: 
- Афиняне! Я признаю себя виновным и за свое правление достоин смертной казни, если вы того желаете. Но не совершайте ошибки с этими людьми, они виновны лишь в дружбе со мной. Тогда зачем хотите их умертвить?

Но его усилия оказались напрасны. Афиняне были глухи к жалости и благоразумию. Он больше не сказал ни слова, опустил голову, отвернувшись от людей, которых всегда любил. Его лишили последнего слова, не дав возможности защищаться, потому что судьи решение своё уже подготовили, где были слова: «Фокиона предать мучительной смерти». 
                                                                      ***
Фокиона с друзьями передали коллегии «одиннадцати», той самой, которой по афинским обычаям, осужденные вручались для исполнения приговора. С Фокионом были Никокл, Фудипп, Гегемон, Пифокл, Деметрий Фалерский, Каллимедонт, Харикл, и другие «преступники». Афиняне ходили по городу с праздничными венками на головах, будто в Афинах сразу прекратились все неприятности от македонян. Друзья Фокиона, окруженные родственниками, по дороге в темницу плакали, а Фокион удалился с Народного собрания, внушая спокойным видом своим судьям раскаяние в содеянной несправедливости. Некоторые из них начали сомневаться, правильно ли поступили. Зато неприятели его ругали, кто-то плюнул в лицо. Он повернулся к сопровождавшим исполнителям, сказал: «Уймите, пожалуйста, этого человека, охраните от бесчинства».

В тюрьме начались приготовления к смертной казни: надзиратели терли цикуту, чтобы в воде растворить и дать выпить тем, кто был осужден. Один афинянин, знакомый Фокиона, сказал ему в тюрьме:
- Фокион, ты страдаешь несправедливо!
- Да, но это не удивительно, ведь такой конец имели многие славные афиняне. Вспомни Сократа!

Друг Фудипп расплакался, глядя на Фокиона, сказал, что погибает с Фокионом по невиновным. «Ужели ты недоволен, что умираешь вместе с Фокионом?» - спросил, улыбаясь, Фокион. Кто-то спросил его, что он завещает своему сыну. «Я завещаю не питать злобы к афинянам» - ответил он.
Поначалу дали цикуту осужденным на смерть друзьям Фокиона - они об этом просили сами у него. «Я ни в чем вам не отказывал прежде, - сказал он, - позволю и сейчас». Потом дали остатки яда Фокиону. Оказалось, яд не подействовал - у него было отменное здоровье, или доза получилась невеликой. Тюремщик сказал ему, что надо купить ещё, а денег нет. «Ужели в Афинах и умереть нельзя даром!» - воскликнул Фокион, и велел родственникам дать денег…  
Фокион не дожил до своего восьмидесятипятилетия несколько дней. Афиняне не посмотрели, что в день суда и казни был девятнадцатым днем месяца Мунихиона, когда нельзя было совершать ничего плохого. По городу разъезжали празднично одетые всадники, приглашая народ к чествованию Зевса. Город был осквернен казнью своих граждан; многие поняли это и скорбели. 
Но враги Фокиона, не удовлетворенные злобной местью, не оставили его в покое и после смерти. Они потребовали, чтобы тело его выбросили за пределы города, как государственного преступника, предателя, и чтобы ни один афинянин не позволил себе развести жертвенный огонь для сожжения тела его. 
Но некто Конопион, который за деньги родственников совершал погребальные обряды, отнес тело Фокиона в Элевсин и, взяв жертвенный огонь из Мегариды, сжег тело, а служительница храма сделала на этом месте холмик, как требовал обычай. Ночью она принесла прах Фокиона в свой дом, зарыла при домашнем очаге и сказала: 
- Тебе, любезный очаг, препоручаю останки добродетельного человека! Ты возврати их отечественной гробнице, когда афиняне придут в себя и узнают соё преступление.

Прошло совсем немного времени, и внешние обстоятельства доказали афинянам, какого хранителя справедливости и умеренности убили собственными руками. Они спохватились, разыскали его прах, который привезли из Элевсин в Афины, где погребли общественным иждивением. Потом воздвигли статую из ценной коринфской бронзы, а доносчика Агнонида казнили, и всё - во имя справедливого афинского правосудия. 
Сын Фокиона, Фок, отыскал остальных клеветников отца, Эпикура и Демофила, которые сбежали от возмездия; наказал их, предав лютой смерти. 

В СМЕРТНОЙ КАЗНИ ОТКАЗАТЬ. 

356 год до н.э. Малая Азия, область Кария. Эфес – прибрежный город у подножия гор Корес и Пион* (*совр. Приоп) при устье реки Каистр* (*совр. Мал. Мендерес), один из главных торговых центров, заселенных ионийскими греками. В Эфесе - храм Артемиды, известный всей Греции изумительной красотой и монументальности. В Эфесе живёт человек, имя которого пока никому ничего не говорит - Герострат …

 ***
Герострат, еще не старый мужчина со смуглым, чуть скуластым лицом, открыл глаза в отвратительнейшем настроении. Можно было бы ещё поваляться в постели, ибо рассвет едва пробивался через узкое оконце под притолокой. Но ему привиделся странный сон: он - будто младенец, запеленатый в какое-то тряпьё, незнакомая женщина кормила его полной грудью... Вероятно, к болезни! Взрослый человек, если заболеет, становится беспомощным, как грудной ребенок. Недавно тоже снился ужас: он лежал на земле, живой, а из тела торчали ивовые побеги, будто из грядки… Утром поспешил к старому знакомцу, толкователю снов, но ничего хорошего не услышал - растения прорастают из земли, из праха... Это богини судеб мойры напоминают о пределе жизни…  
Мысли пульсировали, словно воробьи в тесной клетке: 
- Зачем Артемида посылает нерадостные знаки? Чем я прогневил её? Ведь в храме я бываю чаще, чем в бане! 
	
Мысли перекинулись на баню. Герострат заёрзал зудевшей, давно немытой спиной, стараясь припомнить, когда в последний раз он плескался в бассейне. О, когда Герострат посещал городские бани, он словно возрождался телом и духом! Но где сейчас ему найти один обол* (1 об=0.73 гр. сер.), чтобы отдать его смотрителю при входе? 
Общественные бани занимали в Эфесе огромное здание рядом с рыночной площадью, агорой – фасады в колоннах и барельефах, по углам – скульптуры, будто в храме, каком. Собственно, это и есть храм здоровья Гигиеи, дочери Асклепия! Отдельные раздевальные помещения для богатых клиентов, парные комнаты, бассейны с холодной и теплой водой, освежающие души, удобные индивидуальные ванны из мрамора, в которых блаженствовали инвалиды или старики - немощные. Банями пользовались совместно, мужчины и женщины, условием было только, чтобы и те, и другие надевали специальные купальные повязки. Молодежь предпочитала ходить в бани для встреч с друзьями, а купаться предпочитали в реке, юноши и девушки - порознь. В банях появлялись молодые женщины с обольстительными телами и зовущими взорами – гетеры. Каждая имела возможность купаться у себя дома, а сюда приходили в надежде обрести временных поклонников или состоятельных покровителей. При омовении гетеры выказывали необычайную стыдливость, без необходимости не обнажались, но тем и вызывали восхищенные взоры ценителей женской красоты и ума. 
Герострат, когда ещё имел торговую лавку в рядах, появлялся в банях регулярно, раз-другой в три дня, арендовал раздевалку, охраняемую служкой. Тот же служка умащивал его особыми благовонными эссенциями и нежно тер губкой тело, потом осторожно препровождал под освежающие струи душа, что извергались из мраморной львиной пасти; если надо, приносил из ближайшей таверны кушанья и напитки. Здешний брадобрей ловко сбривал лишнюю растительность на голове и ногах и всё говорил, говорил, говорил,  передавая свежие новости…
	
	Герострат мотнул головой, отгоняя болезненные воспоминания. Нащупал под хитоном нательный талисман, апотропей, отгоняющий злые силы. Хороший апотропей! Приобретен у служителя богини Милитты, «Праматери Мира». В тот день Герострат принёс к алтарю петуха с ярким роскошным гребнем. Жрец принял жертвенный дар, произнес слова молитвы: 
- Я воздвиг жертвенник, я принес жертву, я налил чистой воды в сосуд для омовений, чтобы освятить жертву и руки свои; я предложил тебе мясо с правой стороны, там почка, я насыпал зерна, положил вкусную смесь из меда и оливкового масла…

Служитель умолк, бросил в огонь несколько крупинок благовония, затем продолжил:
- Я поставил курильницу со священным лавром, я полил алтарь вином и благовонным маслом, я зажег курильницу и факел, чтобы воскурялся благодатный дым к небесам… 
	
С этими словами жрец отрубил священным топориком ветку тамариска и возопил:
- Я срубил тамариск!

Помолчал, прислушиваясь к неведомому голосу, который только он и слышал, затем продолжил: 
- Перед лицом богов Неба я говорю: боги мои, высокие судьи, смотрители вселенной и небес, повелители мертвых и живых, я срубаю божественное дерево, священный тамариск, чтобы сделать  из него апотропей, чтобы побороть злых духов. Пусть все, что делаю я, имеет успех и процветание… 
	
Наконец, жрец затих, повернул голову, направо, налево: вслушивался, что подскажет ему Милитта; удовлетворено кивнул, подстругал веточку жертвенным ножом, привязал кожаный ремешок и так отдал Герострату со словами: 
- Если захочешь, чтобы в дом твой прибыло много добра и денег, приведи Милитте белого быка, молодого и здорового. Тогда я золотым топориком или серебряным ножом сделаю из тамариска семь изображений семи богов с головами, покрытыми подобающими уборами, одетых в подобающие одеяния; ты намажешь освященным жиром - это будет как одежда их, - и поставишь тех богов на пьедестал возле дома своего... 
	
Белого быка у Герострата не было, как и денег на его покупку …                                                
	                                            
* * *
	Герострат не спешил расставаться с уютным теплом постели. Растерянно вздыхая, он пытался проникнуть в загадку своего маловразумительного сна. Сны зря не посещают человека, они – знаки богов, их воля, провидение. У человека во сне нет возможности размышлять, увидеть или хотя бы оценить свое ближайшее или же даже далекое будущее – он лишь видит свою судьбу, что держат в руках старухи мойры, определяющие сроки жизни. 
Герострат обратил мысли на себя. Он вдруг вспомнил, что осознавал себя нормальным человеком лишь в прошлом. А сейчас сам не знает, кто он и что собой представляет: вместо чувств – временами, зависть и озлобленность на весь мир. Запутавшись в сомнениях, он перестал интересоваться делами Эфеса, и эфесцам он тоже стал не интересен... 
Но, что удивительно, Герострат не был одинок в своём отношении к обществу людей. Таких, кто бесцельно тратил отведенное им время жизни, в  Эфесе было немало! Они не ходили в Собрание и на судебные процессы, не участвовали в городских торжествах, никого не избирали и не выдвигали себя на должности, которые могли бы изменить их собственную жизнь и судьбу страны. Не посещали театральные спектакли и гимнасии, где можно было бы укрепить свой дух и тело. Но зато не уставали жаловаться на жизнь и судьбу, ругали соседей, должностных лиц и власть, обвиняя всех в собственных неудачах и лишениях. Однажды заболев безразличием к людским проблемам, обществу, они уже не хотели и не пытались излечиваться – безвольно плыли по течению обстоятельств и, что самое страшное, становились переносчиками неистребимого иждивенчества ... 
	Герострат был одним из тех граждан Эфеса, кто, однажды родившись свободным гражданином, ничем в своей жизни не отличился, не сделал того, чтобы прослыть добропорядочным и полезным, хотя бы соседу по кварталу. Постепенно в нём проявлялись такие черты, как честолюбие и тщеславие, лицемерие, леность и скупость, а боги не желали изменить его судьбу к лучшему исходу, видимо, чтобы на их фоне ярче выглядели другие, добропорядочные люди...  

Раньше у Герострата имелась небольшая овощная лавка, доставшаяся в наследство от отца. Торговля шла, ни шатко, ни валко - на жизнь хватало, и семья была у Герострата. Потом случился неурожай. Герострату надо было основательно крутиться, возможно, наняться гребцом на торговый корабль или даже стать колонистом, благо тогда шла оживленная вербовка. А он остался на месте, надеясь на богов. Запутался в налогах, долговых обязательства, и остался ни с чем! Богиня счастья, везучего случая и удачи Тихе навсегда покинула его: пошли семейные разлады. Скоротечная лихорадка у жены и смерть двоих малолетних детей завершила его несчастья. Он начал страдать мучительными головными болями и бредовыми снами, мир вокруг показался ему тесной враждебной клеткой... 
	Герострат давно живет один: в прислугах рабыня, которая не уходит от него только по причине своей дряхлости. О друзьях, которые когда-то крутились рядом, не вспоминал – от них и раньше было больше убытков, нежели пользы.
	                                                   ***
Запершило в горле, вызывая напряженный кашель. Герострат с досадой подумал: «Заболел!». Вспомнил, как два дня назад промок от нежданного ливня, который буквально обрушился  на голову, когда он вместе с другими паломниками направлялся к храму Артемиды. А там долго стоял на ветру, гулявшем между высокими колоннами.  Жрец дал совет: в ячменном отваре ещё сварить две-три виноградные улитки, выпить. Улитки он найдет, а вот ячмень купить надобно! Нет, этот способ отпадает. Припомнил ещё один: вырвать один волос со своей головы, положить его между двух кусков хлеба с овечьим сыром и дать собаке со словами: «Собака, собака, будь больная, а я буду здоровым!» Кашель прекратится. Э, нет – опять же, надобны деньги на хлеб с сыром! 
Прокашлялся, ворочаясь на кульките, рогожном мешке, набитом прелой морской травой. Это было его спальное место, прямо на полу из утрамбованной глины. Когда-то у Герострата было удобное спальное ложе, кроватион - деревянный каркас с кожаными ремнями под матрас. Да, продал давно, по крайней нужде! 
Герострат лежал еще некоторое время. Отмахиваясь от голодных назойливых мух, он бесцельно разглядывал провисший деревянный потолок со следами былой побелки и скромную обстановку своего ойкоса, одноэтажного домишки. В центре стоял домашний очаг, фокус, каменная чаша с углублением, чёрная от долгого служения. В очаге ещё теплились угольки, оставшиеся от вчерашней готовки ужина. Рабыня, видимо, еще поутру ушла в ближайший лес за сухостоем, чтобы поддержать огонь: очагу, как прибежищу богини Гестии, полагалось иметь «негасимый» огонь - случится беда, если огонь затухнет! 
Мысли опять вернулись, заворочались в гудящей голове. Вспомнил слова чудака Диогена из Синопа: «Бедность - это когда ты лишен нужных вещей; нельзя называть бедностью, когда ты лишен вещей ненужных». Это, как раз про него! Выходит, он богатый, коли имеет пристанище на ночь, какое ни есть, да ещё Захай, сгорбленную от старости рабыню-фригийку! Раньше у него было шесть рабов, и тогда он испытывал блаженное чувство свободы, известное каждому эллину, переваливавшего на них по частям доли своего физического труда. 
Но, как всякий эллин, ко всем ударам судьбы и неудачам Герострат относился по-философски. Пусть счастливые избранники богов считают его невежественной чернью, будто они выше знатностью рода или богатством. Пусть проявляют к нему жалкие крохи внимания, подавая от щедрот своих. Пусть! Время его придёт, и тогда когда Герострата будет знать вся Греция! Как и когда это произойдет, он не знал, но уверенность, что такое произойдёт, зрела давно...
	Мысли обрели, наконец, какой-то порядок, вернув Герострата к заботе о еде. Он нехотя встал, подошел к стенной нише, где обычно хранились остатки с ужина. В щемящей пустоте голодного желудка призывно заурчало, словно военный трубач подул в медную буцину. Вчера Захай, эта беззубая мегера, опять приготовила варево из корней асфодели - ему и себе. Боги! Вы когда-нибудь ели асфодель? Не зря в царстве Аида асфоделью питаются души умерших… 
	Пересилив отвращение, проглотил немного холодного месива, запил водой из глиняного кувшина. Глоток бы вина сейчас, хотя бы, самого дешевого - прамнейского, который продают в ближайшей фермополии по три обола за ведро. «О, Артемида, ты не позволяешь мне зайти даже в самую дешевую лавку, куда приходят только бедняки и рабы!» - возопил его внутренний голос. 
Герострат вспомнил, как пять дней назад ему удалось неплохо отобедать у старшины кожевников. Он узнал, что тот отмечает запись своего сына в общинную книгу Лексиархикона: юноша достиг восемнадцати лет, возраста эфеба, и по этому случаю ожидается семейное застолье. Приходили близкие, родня, прочие гости, которые дарили юноше по этому случаю что-либо памятное. Такие, как Герострат, приходили незваными, их называли параситос, то есть, нахлебниками – обычное для Греции явление! Никто не прогонял, иначе Зевс Гостеприимный будет разгневан, накажет хозяина дома. 
	Герострат в предвкушении куска со стола, пришел, как и еще несколько бедняков. Им выделили отдельный стол, потчевали, правда, не так, как родню и близких друзей, но и за это большая благодарность богам. Правда, Герострату с «сотрапезниками» пришлось отрабатывать угощение, развлекая участников пирушки остротами и смешными историями, сплетнями, кривляньем и даже пением. Гостям было весело, а им сытно; на прощание кожевник вручил каждому из своих гостей по узелку с остатками еды – по обычаю. Достался «гостинец» и Герострату.	
Но так бывало не всегда. Иногда хозяин дома, обнаружив в дверях параситос, определял им места где-нибудь в темном углу, за крайним столом, а то и по соседству с домашними собаками, которых гости кормили отбросами застолья. Еда доставалась скудная, нередко прокисшая и малопривлекательная. Тогда даже апомагдалия, хлебные мякиши, которые подавались гостям, чтобы вытирать жирные от мяса пальцы, казались беднякам пищей богов. После использования мякиша по назначению застольники обычно бросали его голодным собакам, и Герострату вместе с «сотоварищи» приходилось состязаться с собаками в быстроте и ловкости. Остальные участники пира, глядя на шумную свалку, смеялись до слез.    
Герострат со скучающим видом глянул на дыру в потолке, куда обычно выходил дым от очага. Он наблюдал её много раз, а сейчас ему показалось, что туда исчезают не только остатки домашнего тепла, а его последние жизненные силы. Он зябко поежился, задумчиво почесал впалый живот, провел рукой по давно неухоженной жидкой бородке. Вдруг вспомнил: в храме Артемиды сегодня с утра состоится жертвоприношение. Вот где он добудет кусок мяса! Торопливо накинул на голое тело мятую хламиду, свой всепогодный плащ с грязными потеками, торопливо вышел. Снаружи подпёр палкой покосившуюся дощатую дверь – не от воров, а чтобы не отвалилась сама. Все в округе знают Герострата - ни один вор не польстится на его «добро»! 
Скорым шагом направился по дороге, ведущей к храму. Надо спешить, иначе ничего не достанется… На дом не оглядывался: оглянуться назад или вернуться - верный способ накликать неудачу. А сегодня нужна только удача! 
Рядом росло высокое дерево с высохшими старыми ветвями. Верхушку дерева оседлала крупная черная птица. Ворон. Если ворон сядет на крышу дома, ожидай благополучие! Ворон – птица полезная: когда на земле было совсем темно, потому что на небе отсутствовали звезды и солнце с луной, ворон проклюнул небесную твердь, и на землю хлынул дневной свет. Если ворон летает высоко, он слышит о том, что говорят меж собой боги; ему многое известно, особенно погода. Когда утром собираются вороны в стаю и летят к солнцу, погода будет жаркой и сухой. Если же к вечеру с криками снижаются к воде – ожидай дождь. Ворон появляется на поле битвы, предвещая гибель героев. Поэтому Герострат никогда не кинет палку или камень в сторону вещей птицы.
Дерево и ворон остались позади, и Герострат, ощущая босыми ногами раннюю прохладу уличных камней, устремился навстречу с Артемидой… 
                                                             ***
Храм отстоял от городских стен в тридцати пяти стадиях* (*ок. 200 м).  Вначале к нему вела извилистая улица, мощенная штучной брусчаткой, затем проезжая дорога из широких каменных плит. Чахлая трава робко пробивалась сквозь неровные зазоры. За городскими воротами дорога крутилась между холмами, потом шла в сторону речной долины реки Каистры, где размещался храм.
Богиня охоты Артемида Вечнодевственная* (*с греч. Артемис - «Невредимая»), дочь Зевса и Лето, среди женских божеств имела то же значение, что ее брат Аполлон среди мужских. Подобно Аполлону, своими стрелами она поражала внезапной смертью животных и людей, особенно виновных женщин, и в тоже время она была их защитницей, спасительницей. Она - богиня родов и богиня-кормилица, охраняла стада и дичь. Оттого Артемида была особо почитаемая в Эфесе.
Более чем за сто лет до этих событий Эфес, как и прочие города греков в Малой Азии, попали под влияние могущественной Лидии, царем которой был Крез. Он был известен в эллинском мире как самый богатый, щедрый своими пожертвованиями греческим богам, особенно Аполлону Дельфийскому. В Эфесе находилось древнее святилище, возведенное ещё амазонками. От него сохранились развалины стен да деревянное изображение богини в колеснице, запряженной белыми оленями с золотыми рогами. Царь Крез пожелал обессмертить своё имя не разорением города, а строительством храма в честь Артемиды. Но при условии, чтобы новому храму не было равных по красоте. Золота и прочих ценностей обещал не жалеть. 
	Эфесцы, народ трезвый и рассудительный, и не бедный – в них заговорила эллинская гордость: почему вдруг лидиец, варвар, проявляет заботу о греческой богине? Разве Артемида больше не нужна Эфесу? Эфес был одним из крупнейших городов в Ионии, пожалуй, самой развитой и богатой областью греческого мира на Востоке. Именно из Эфесской гавани выходили огромные стронгилы, торговые корабли, бороздившие ближнее и дальнее Средиземноморье, Понт Эвксинский (Черное море) и к берегам Африканского континента, принося небывалые доходы хозяевам и налоги городу. Чуть ли не вся взрослая половина жителей нажила свои состояния на успешной торговле, ростовщичестве и наемном труде тысяч профессиональных ремесленников. Другая же половина города занималась трапезитством, обменом чужестранных монет на местные деньги, и обратно, не без выгоды. Эфесские трапезиты научились ссужать огромные суммы крупнооптовым торговцам, царям и даже казне многих городов, заложив тем самым основы международного банковского дела. 
	Граждане Эфеса решили строить храм Артемиды своими силами и средствами. Тем более, что старейшины трапезитов предложили предусмотреть при храме подземелья, сокровищницы – тамии - для надежного хранения денежных средств и ценностей частных лиц и иноземных государств. Во-первых, это укрепит доверие к Эфесу и привлечёт новых богатых заёмщиков и, во-вторых, позволит эфесцам чувствовать себя в безопасности от нападений врагов. Враги поймут, что им придется иметь дело не только с одним Эфесом! 
	Но царь Крез не отступился от своего замысла, так как хотел получить покровительство самой Артемиды. Он настаивал на своём предложении, соблазнял золотом и угрожал пока, наконец, эфесцы не уступили ему. Они договорились с Крезом поделить затраты пополам.
                                                            ***
	Строить храм наметили на месте развалин древнего святилища амазонок, в небольших размерах и на старых фундаментах. Приступили к работам и вдруг откопали множество изображений богини из дерева и бронзы, слоновой кости и серебра. Это были дары древних, посвященные Артемиде. Пришлось отступиться от предварительной затеи, построить на новом месте. 
Но сначала подбирали зодчего, и такой нашелся среди эфесцев – Харсифрон, который отличился своими храмами на Крите. Харсифрон поставил условие, что работать будет вместе с сыном Метагеном, так как он человек пожилой.	
Вскоре зодчий показал проект, поразивший воображение красотой, размерами и художественным оформлением. Проект одобрили, настал черед строительным работам. 
Оказалось, что местный мрамор серого невыразительного цвета не подходил для задуманного храма, и был хрупкий - у каменотесов выходило много брака. Другого камня в округе не находили. И тут случилось чудо! 
	Пастух Пиксодор, как всегда, поглядывал за своим стадом на пастбище, как вдруг два барана стали выяснять отношения. Столкнулись раз-другой крепкими лбами, для разминки. А потом разошлись подальше друг тот друга и понеслись навстречу. Да промахнулись! Один баран с размаху ударил крутыми рогами о скалу и… выбил кусок белейшего камня! Пиксодор схватил кусок и побежал с ним в город, а по дороге кричал: «Я нашел! Я нашел!»… Люди при виде его забывали о своих делах, поворачивали за ним вслед, бежали и тоже кричали: «Он нашел! Он нашел!» - хотя, толком, никто не мог понять, о чем идет речь… 
	Когда пастух в окружении галдящей толпы, наконец, добрался до агоры, он поднял руку с белым камнем и в наступившей тишине рассказал, что видел. Горожане тут же послали несколько человек, удостовериться, так ли это, достаточно ли камня в той скале, и когда всё подтвердилось, с ликованием восприняли хорошую весть: они говорили, что сама Артемида помогла им. Пиксодора приодели в праздничные одеяния, подняли на руки и понесли по городу, будто олимпионика. С тех пор к Пиксадору добавилось новое имя - «Евангел», что означало «Человек, который принёс благую весть». Двух баранов, «героев» дня, «отблагодарили» - принесли в жертву Артемиде: богине достались лакомые кусочки жира и клочок шкуры, а жрецы и прочий люд с аппетитом ели жертвенное мясо на священной трапезе.
Потом зодчий Харсифрон сказал свое слово: камень действительно оказался мрамором отличного качества, и его было достаточно для возведения храма. И только после этого строительные рабочие, структоры, приступили к разработке карьера. 
Под храм долго выбирали удобное место. В самом городе решили не строить – теснота. Рядом с городом тоже выгодных мест не оказалось. Харсифрон указал на зеленую долину у реки, куда горожане выгоняли на выпас домашнюю скотину, хотя это уже было в тридцати пяти стадиях от города. Но площадка, и вправду, оказалась замечательной – заросший зеленым кустарником цветущий берег Каистры, над которым летали огромные птицы с длинными шеями, сверкая на солнце белым оперением, лебеди. 
Когда начали рыть котлован, выступила вода. Оказалось, что под ним - древнее болото. От Харсифрона потребовали поменять площадку, но он не собирался отступать. Сказал, что бывшее болото – даже хорошо для храма, поскольку мягкая «подушка» увлажненной почвы будет гасить землетрясения, частое явление в здешних местах. Он заставил рабочих сделать сток для подземных вод, но рытьё котлована не остановил. Затем котлован стали засыпать древесным углём вперемешку с овечьей шерстью, слоями; каждый слой уплотняли каменными катками - а сверху каждого такого слоя засыпали землю. Получилась многометровая «подушка», оберегающая сооружение от колебаний земли. А чтобы конструкции храма полностью оградить от сырости, зодчий поднял платформу храма, стилобат, на два метра над поверхностью земли.
	От мраморного карьера, где готовили каменные конструкции для храма, до строительной площадки проложили дорогу длиной в шестьдесят стадий. Но уже готовые фундаментные блоки, детали колонн, балки и прочие части, вывезти оказалось  невозможно. Они тонули в жидкой грязи дороги! Вязли повозки и волы, люди калечились и роптали… Харсифрон ходил мрачный несколько дней, пока не нашел решения: он распорядился, чтобы колонны, состоящие из отдельных «барабанов» до двух метров в диаметре, не перевозили на арбах, а… катили по дороге. По центрам барабана сверлили отверстия, куда вбивали толстые железные прутья – получалась приличная ось, её закрепляли расплавленным оловом, затем цепляли длинные жерди. Получался отличный каток и одновременно оригинальная повозка!	                                            
                                                                    ***
	По проекту Харсифрона цоколь храма возводился из плит песчаника в виде укрупнённых ступеней, с их нечетным количеством. В таком случае паломники, поднимающиеся наверх, правой ногой касались первой и последней ступеньки, как требовал древний обряд. Размеры каменной платформы основания храма составляли размеры: по ширине - восемьдесят метров, по длине - сто тридцать; сам же храм имел размеры: шестьдесят на сто три метра. Стены сложены из паросского камня, затем были облицованы плитами из мрамора.
	Большая часть мраморных колонн оплачена из сокровищниц царя Креза. Двадцать шесть колонн имели базы, украшенные почти двухметровыми барельефами, работ известных скульпторов. Огромные мраморные барабаны колонн ставили друг на друга с помощью прочных канатов и хитроумной системы блоков, облегчающей и увеличивающей грузоподъемность; барабаны скреплялись между собой по центрам металлическими штырями. 
Треугольный фронтон храма, трихорий, скульпторы украсили роскошной композицией. Его вершина отстояла от земли на двадцать пять метров, а над ней возвышалась величественная скульптурная группа из мрамора, изображавшая  Артемиду, вооруженную луком, рядом нимфы и лань. По углам фронтона четыре изваяния быков гигантских размеров. Кровлю покрыли не обычной обожженной черепицей по деревянным стропилам, а мраморными плитками, по примеру храма Зевса в Олимпии. Мраморный резной бордюр украшал кровлю по всей длине.
Храм стал воплощением вершины зодческого мастерства и ваятельного искусства. Он строился почти сто двадцать лет, с перерывами, поэтому Харсифрон не удостоился чести сдать свой объект при жизни. Он успел построить только основание храма, часть колоннады и стены. Проект продолжил его сын Метаген, но и он не успел завершить дело отца. Зато ему пришлось решить сложнейшую инженерную задачу по устройству архитрава, связующей конструкции по верху колонн. Надо было ставить тяжелые каменные балки на колонны на высоте почти двадцать метров! По периметру храма, периптеру, находилось сто двадцать колонн, в два ряда, и на каждую по наклонной плоскости следовало втащить вручную и аккуратно опустить многотонную балку, не повредив сложную капитель, верх колонны. Метаген вспомнил рассказы отца о строительном искусстве древних египтян: по его команде на вершину колонны рабочие клали мешки с песком, и уже на них опускали балки; мешок прокалывали, оттуда струйкой вытекал песок, словно вода из кувшина. И балка плавно становилась на место!
	Когда зодчий Метаген  умер, а персы воевали с малоазийскими греками. В этих условиях – не до строительства храма! Перерыв составил более пятидесяти лет. И только к 83-й Олимпиаде, в 452 году до н.э., храм Артемиды открылся для верующих. А слава создателей этого «Чуда Света» досталась греческим зодчим Деметрию и Пеонию, достроившим храм.
Для украшения своего храма эфесцы приглашали многих ваятелей: Фидия, прославившего себя Парфеноном и Олимпией, ещё Кресилая, автора скульптурного портрета Перикла, также Фридмона из Афин и Поликлета из Аргоса. Но бронзовые статуи, отлитые Фидием, Кресилаем и Поликлетом были далеко не единственным украшением храма. Внутренние интерьеры отделывались декором из золота и серебра. И тогда становится понятным восхищение очевидцев, кому посчастливилось посетить храм Артемиды в Эфесе. 
             Для устройства статуи поначалу изготовили деревянный каркас, который облицевали листовым золотом – «по фигуре» Артемиды. На богиню надели длинную тунику, столу, поверх украсили золотыми и серебряными поделками и драгоценностями;  голову покрыли накидкой, в руке - горящий факел. Пятнадцатиметровая богиня имела множество женских грудей, что символизировало плодородное изобилие. Статую поместили в центральную часть храма, целлу, где жрецы провели много дней и ночей в молениях, сотворяя священные обряды, пока богиня не снизошла к молитвам и жертвенным дарам - «согласилась заполнить своим естеством золотую оболочку прекрасной статуи». Дальнейшая забота о богине была передана служителям, иеродулам, которые теперь следили за ее настроением, желаниями и аппетитом… 
	Огромный тканый полог укрывал Артемиду от суетных взоров; перед пологом устроили круглый алтарь из белого мрамора, где совершались бескровные жертвы. За статуей - резные двери из ливанского кедра, скрывавшие особое священное отделение - адитон, куда посторонним заходить было строго запрещено: отсюда вещал оракул Артемиды.	Порядки в храме завелись сразу очень строгие. Герострат помнит историю, когда один мальчик, совсем подросток, подобрал рядом со статуей золотой листок, отвалившийся от головного венка. Подобрал, как игрушку, и с ней ушел. Кто-то увидел, сообщил главному иеродулу. Мальчика привели к судье, чтобы решить, как поступить. Судья положил перед мальчиком три вещи: детскую игрушку, игральные «бабки» и золотой листок. Сказал ему, чтобы взял то, что ему больше нравится. Мальчик, привлеченный красотой изделия, опять взял золото. И судья вынес приговор, не показавшийся горожанам и родителям мальчика слишком суровым: мальчика приговорили к смерти, признав обычным храмовым вором. Судья не снизошел к несмышленому возрасту, назначил кару сообразно богопротивному проступку…
	                                              ***
	 Герострат спешил к храму, боясь опоздать к началу обряда. Впереди показались знакомые очертания храма, величественная двойная колоннада, пронизанная лучами проснувшегося солнца. Сердце Герострата возликовало – он не опоздал. Вокруг умиротворяющая тишина, какая возможна в природе поутру, пока большинство паломников еще не явились. Зеленая долина, напоенная травяными настоями, журчание водяных струй в реке, божественные запахи – все наполняло пространственный объем храма непостижимой Вечностью... 
	К полудню сюда потянутся жители Эфеса, страждущие верующие - все, кто ищет поддержку богини, просит совет и покровительство. Местные адинаты, слабые и увечные войной или жизнью граждане, тоже появятся здесь. Они получают от городской казны, на прокорм, по два обола в день, и всё равно приходят к храму Артемиды, - но не просить, нет! Не принято свободнорожденному эллину просить подаяние! Но можно получать от щедрот прихожан монету или кусок хлеба. Обездоленным и увечным покровительствуют боги, и не дать что-либо, значит, обидеть такого человека! То есть, оскорбить богов! Каждый имущий обязан предоставлять содействие нищему и, порой, гостеприимство. Поэтому люди, подобные Герострату, проводят почти всё время у храма Артемиды.
	Он подоспел к алтарю раньше остальных участников жертвоприношения. Пришлось ожидать. Первый пришел жертвователь, торговец домашним скотом. Он совершил удачную закупку скота у местных крестьян, теперь должен был получить благословение богини на убой. Мужчина плотного телосложения ожидал обряд, намереваясь поскорее закончить и заняться более важными делами. Его черные, глубоко посаженные глаза бегали, выказывая нетерпеливость. Его слуга придерживал веревкой овцу белого, желанного для богини цвета. Животных черного цвета жертвовали подземным богам и легендарным героям. Из притвора храмовых дверей появились трое жрецов. Они приблизились к алтарю, впереди главный жрец, экзарх, с отличительной инфулой - головным убором из шерстяной повязки с лентами красного цвета. 
	Обряд жертвоприношения исполнялся в соответствии с ритуалом анималис, после которого овечья душа попадает на подземные пастбища. Поэтому жрец, совершающий этот обряд, назывался аниматором, или «дающий жизнь». Он озабоченно осмотрел овцу, не тревожится ли перед жертвенным ножом, ибо боги принимают жертву лишь с её «согласия». Овца не выказывала беспокойства, становясь эйситерией, жертвенным даром богине. Её голову покрыли венком из полевых цветов – напоминание о земных пастбищах, и подвели к алтарю, стоявшему на невысоком возвышении. 
По знаку иеродула помощник окропил жертвователя и остальных участников, и Герострата тоже, водой, освященной от горящего полена алтаря. Наступила ответственная евфемия, или священная тишина, предшествующая каждому жертвоприношению и каждой предваряющей молитве: если кто осмелится нарушить молчание, придется все начать сначала. 
	Жрец просыпал на затылок овцы жертвенный ул, ячмень, смешанный с солью,  в знак посвящения смерти отрезал пучок волос со лба овцы, бросил в огонь. Огонь «отозвался» - зачадил едкой копотью. Жрец-мегабиз, которому обряд доверял кровопролитие, провел священным бронзовым ножом ото лба животного до хвоста, потом отложил нож в корзину и со словами: «Животное освящено, приступаю», резким ударом топорика поверг овцу на землю. 
Богине следовало передать немного жертвенной крови. Жрец запрокинул голову овцы к небу, резким движением прошёлся по горлу. Если бы голову наклонили к земле, жертвоприношение посчиталось в пользу орков - богов подземного мира. Когда животное стихло, жрец ловко снял шкуру, а его помощник колакрет, или «собиратель жертвенных кусков мяса», разрезал тушу на части, чтобы передать их мегабизу. Тот пролил из кувшина на алтарь несколько капель вина, принесенного торговцем, потом медленными жестами начал отрезать и подкладывать в огонь отобранные кусочки мяса, особые части, угодные богине: жир и голень. В более сложных случаях богине предназначалось бы иное: спинная часть жертвы, обложенная жиром и внутренностями… Одновременно помощник подбрасывал в чадящий огонь благовония и жертвенные печенья. 
Утро было безветренным. Густой дым неторопливо струился вверх, что означало – Артемида приняла дар. По крайней мере, так сообщил иеродул, порадовав торговца. Иначе пришлось бы тратиться на вторую овцу. 
Основная часть обряда исполнена, можно переходить к завершающей стадии -   священной трапезе. Она заключалась в распределении мяса жертвенной овцы между участниками обряда: жертвователь забирал большую часть, с которой устраивал дома пирушку, а часть доставалась жрецам и совсем немного - свидетелям. Герострат получил свой кусок, завернул в тряпицу и в приподнятом настроении отошел от алтаря.
На ступенях храма уже собирались верующие, настраиваясь на встречу с Артемидой. Герострат увидел агирта, бродячего провидца, вокруг которого столпились горожане. В Эфесе его знали, он бывал здесь не раз: многие хотели узнать от него своё будущее. Соблазн узнать свою судьбу всего за один медный обол был выше всяческих сомнений. Желающие с волнением доставали из урны кусочки папируса с письменами, выслушивали разъяснения агирта, чтобы потом с задумчивым видом отойти в сторону. От хороших вестей лица осветлялись, а плохих у провидца просто не было! 
	У храма Артемиды, как, собственно, у любого эллинского храма, в течение дня происходило немало интересного. Здесь можно послушать городские новости, узнать, кто в городе женится или выдает дочь замуж, что замышляют персы против греков и какой очередной подвох устроил македонский царь Филипп своим политическим противникам в Афинах. 
Но более всего Герострата интересовали свадебные пиры и городские торжества, когда устраивались пышные застолья. Ещё он не брезговал сикофанством, иначе, незаконным доносительством, поскольку дело это считал доходным. Раньше государство поощряло сикофанство, даже содержало целый штат официальных доносчиков. Но были добровольцы, которые указывали на человека, нечаянно или умышленно преступившего закон. Такие «благородные» порывы поощрялось и неплохо вознаграждалось властями. Когда наступили иные времена, и законы стали мягче, необходимость в доносительстве отпала. Но сикофанты не исчезли, их стали использовать партии в борьбе за власть, когда надо было устранить нежелательные политические фигуры. Теперь донос и лжесвидетельство для таких людей, как Герострат, превратились в весомое подспорье материального блага. 
	С сикофанством, как с дурным явлением, боролись в каждом городе, но зараза не искоренялась. В Афинах Солон поступил мудро: поскольку часть конфискованного у подсудимых имущества шла доносчику, как премия, Солон предложил передавать всё в храмы, где ценности могли служить иным целям, отличным от запросов лукавых людей. Как говорил Солон, «тогда намеревающиеся совершить преступление будут не меньше опасаться совершить его, а толпа будет иметь меньше склонности к осуждению подсудимых, зная, что от этого ничего не получишь»...
	В Эфесе тоже приняли закон, по которому уличенному в лжесвидетельстве и ложном доносительстве грозили большие неприятности: крупные штрафы и даже смертная казнь. Но авантюрный азарт, замешанный на подлости, толкал низких людей на новые преступления. Так и Герострат, не желая жить в безвестности, ожидал удачи от дел, за которые люди его презирали …
                                                        ***
Едва ли не каждый день Герострат проводил свой досуг у храма. Ему везло по праздникам, когда под бдительным оком Артемиды эфесцы бывали щедрыми на подачки. Только надо было вставать чуть ли не затемно, чтобы занять место на первых ступенях храма, считавшееся у попрошаек удачливым. Но среди убогих и обездоленных, этой отверженной части общества, Герострат  чувствовал себя не очень уютно, осознавая своё пребывание здесь как незаслуженное и случайное, и временное. Он находил себя выше этого сброда, и даже тех эфесцев, кто приходил сюда к богине, потому как знал, что время его ещё не пришло! Его счастье, известность и слава, а с ними – почитание земляков, где-то рядом! Вот-вот, всё сбудется! 
Поэтому Герострат не унижался перед жертвователями и доброхотами, не толкался среди толпы жалких нищих, а отрешенно ждал своей доли, с напускным равнодушием наблюдая за происходящим. Его поведение оправдывало себя: в иные дни он получал больше остальных суетливых людишек, после чего благодарил богиню счастливого случая Тихе и, конечно, Артемиду, и уходил домой, не перекинувшись ни с кем словом. 
                                                            ***
Однообразной чередой шли для Герострата дни и месяцы, но, увы, ничего пока не менялось в его жизни - Артемида бездействовала. 
В эту ночь ему опять выпал странный сон, о котором он думал рано утром, пока шёл к храму. Там, в сновидении, у него был большой и богатый дом и бассейн, наполненный прохладной водой: он в нём даже купался, ощущая приятность. Но потом дом вдруг исчез, остался пустой бассейн, без воды… Это плохой знак! 
Герострат из-за своего тревожного сна встал позднее, чем предполагал. Поэтому вышел из дому, когда солнце уже захватило горизонт. А когда вышел за городские ворота, за ним погнался круторогий баран. Тоже не к добру! Всю дорогу Герострат отгонял нехорошее предчувствие, а когда пришел к храму, убедился - сновидения зря к человеку не являются! Знакомый жрец, с которым у Герострата были давние отношения, рассказал ему невероятную историю…
Сегодня рано утром возле ступеней храма появился эфесец, богатый торговец зерном. Он сказал иеродулам, что был в дальней стороне, где заболел странным недугом, от которого у лекарей не нашлось средства. Аид уже призывал его в свое царство, когда родственники принесли торговца на носилках к храму Артемиды; оставили на ночь, для инкубации – лечения во время сна волей богини. Перед сном торговец долго молился, просил у Артемиды помощи, и во сне богиня указала ему на растение в священной роще, со словами: «Сорви растение, сделай настой из него и пей, пока не восстановишь силы. Потом продай всё, что имеешь, и половину отдашь человеку, которого встретишь рано утром на первой ступени моего храма в Эфесе. Как только проснулся больной торговец, так сразу узнал в саду растение, из которого лекари приготовили настой; он пил настой долго, пока странная болезнь не оставила его. После этого, как велела богиня, он распродал имущество, ценности и товары в складах своих, разделил вырученные деньги поровну и пришел сегодня рано утром к храму. А на ступенях, привычном для Герострата месте, сидел Феоктист, старый и совсем опустившийся попрошайка… 
Герострат представил себе изумление на лице Феоктиста при виде большого кожаного мешка с серебром. «О, Артемида! На этом месте должен быть я! - вскричал дико Герострат, испугав жреца. - Ты не должна была так поступать со мной!»
Лицо его перекосилось, побелело, глаза налились кровью. Он завопил, терзая на голове жидкие волосы: 
- О, богиня! Я воздавал тебе молитвы, не жалел благодарственных слов и даров! Я взывал к тебе о помощи, а ты забыла меня, отвела по своей воле мое счастье! Я любил тебя, я верил тебе, а ты меня отвергла! 

Жрец всплеснул руками: 
- Мой друг, ты зря так говоришь! Богиня могла не услышать твоих призывов. Подумай, возможно, ты молился не с таким усердием или не с чистыми помыслами, чтобы наша богиня обратила на тебя внимание? Только истинная вера приносит счастье тому, кто носит божество в своём сердце! Возлюби богиню, ибо её внимание требует терпения. Недостойному она отказывает. 
- Это я не достоин внимания Артемиды? Нет, это она недостойна моего почтения! 

Служитель Артемиды, прикрывая в ужасе свои уши, завопил:
- Уймись, осквернитель слуха! Не испытывай долготерпеливую богиню! Она смотрит по делам людей и выбирает лучших из них. Так получается, что она в тебе не увидела свою нужду. Оденься в терпение, ибо терпение – наша одежда, которой нет износу! Делами своими прославь имя богини и свое имя. Смотри, слепцы нуждаются в глазах, но никак не в свете. У тебя же есть глаза, а ты даже свет не видишь - прозрей, пока не поздно!
	
Герострат, опустив в печали всколоченную голову, не стал слушать его дальнейшие причитания. Повернулся прочь от храма, оставив жреца в великом огорчении. 
                                                         ***
После короткого вечера летняя ночь почти мгновенно сошла на Эфес. Совсем недавно на небесных пастбищах Аполлона медленно проплавали отары вечерних облачков, как вдруг они укрылись по своим загонам, уступив место печальному сумраку. Хозяйка Черного Света, богиня Геката, завладела небом, морем, землей и людьми… 
Город затих в ожидании сна. Сгустившийся мрак заставил жителей Эфеса отложить на завтра неоконченные дела и после недолгого скучного вечера в кругу семьи, крепко заснуть. В ночную стражу вступили солдаты: они стерегут город, отгоняя Гекату мятущимся пламенем смоляных факелов. Совсем скоро всем завладеет тишина, прерываемая звонкими руладами невидимых цикад. Если б не эти говорливые создания, скрывающиеся в гуще кипарисов, черный город представлялся бы мертвым…
Человек крался по спящим улицам, как вор, в руках факел, остро пахнущий кедровой смолой; такие прихватывают с собой запоздалые прохожие. Но факел не горел – человек не хотел привлекать внимание стражников. Если кто из случайных прохожих приближался к нему, человек ловко уклонялся, прятался в стенные ниши и портики, и торопился дальше, подгоняемый ожесточением в сердце.  
Вот он – храм, матово белеющий колоннадой в кромешной ночи. Человек знал здесь каждую ступень, выбоины и трещинки в них. Лишь бы никто не встретился!
	Зоркие стражники, приставленные стеречь храмовые ценности, коротали беззаботную службу в укромном затишке. Человек бесшумно проскользнул вовнутрь храма, добрался до помещения, где находилась статуя богини. 
	В большой напольной чаше метался неяркий священный пламень. Человек поднес к нему свой факел и заворожено наблюдал, как на нём появились вначале дымные язычки, потом,  как бы нехотя, неспешный огонь. С факела заструились вниз тонкие пламенные нити, они оживленно кипели, достигали каменных плит пола, где с недовольным глухим шлепком угасали, разбрызгиваясь по сторонам мелкими капельками. 
Человек с пылающим факелом приблизился к статуе, вглядываясь вверх. Он словно пытался угадать её настроение. Но Артемида оставалась невозмутимой, недосягаемая простому смертному. 
В гулкой тишине прозвучал дрожащий голос ночного гостя: 
- Артемида, я спрашиваю тебя, почему ты не подарила мне счастье? Я так верил тебе!
	
Прислушался. Ответа не было. Человеку показалось, что он заметил на лице богини подобие ухмылки, уголками губ… Высоко поднял факел, но рассмотреть не смог. Так и не понял,  желает Артемида разговаривать  с ним или нет. Возможно, её сейчас просто нет в храме? Она ушла прогуляться, оставив здесь лишь своё обличие?
Чтобы убедиться, человек залез на постамент. Огненные блики заметались, высвечивая лицо статуи, грудь и короткую одежду, лук с колчаном стрел. «Артемида, ты заволновалась!» - вскричал человек и, чтобы лучше рассмотреть, поджег какую-то вещь на полу. Огонь уцепился за желанную жертву, скоро разгорелся, озаряя чёрное пространство мятущимся кощунственным светом. «Нет для меня Артемиды!  - вскричал человек. – Нет для меня богов, потому что я сейчас сам для себя бог!». Он подбежал к статуе и решительным жестом сунул пылающий факел под шерстяной полог, висевший рядом. Огонь резво разгорелся. «Ага! Вот теперь я хорошо вижу тебя, и сели ты здесь, ответь мне на мой вопрос! А может, тебя вообще нет?». 
Не таясь уже, человек громко рассмеялся, бросил горящий факел на пол у ног статуи и заспешил прочь. 
	За спиной послышался легкий хлопок. Человек обернулся и увидел, что огонь с полога перекинулся дальше, поглощая жадными пламенными скачками доступное пространство. Человеку показалось, что лицо Артемиды скривилось от ужаса... В голове у него мелькнуло: «О, что я наделал!». Он кинулся к горящему пологу, сильно дернул, пытаясь помешать огню, но тут послышались дальние встревоженные крики. Он кинулся бежать.
	На глазах стражников пламя, будто резвясь, устремилось вверх,  жадно лизнуло лицо статуи. Внутреннее помещение храма охватилось сполохами, пламя перекинулось на массивные деревянные двери, скрывающие сокровищницу. Чадно вспыхнули лужи жертвенного масла, пропитавшие насквозь камень пола. В воздухе жарко задышали и заметались чёрные дымные демоны. Люди едва спаслись, выбежав наружу.
Огромные жаркие языки наперегонки лизали деревянные перегородки и стены, облицованные мраморными плитами. Камень со звонким треском лопался, падал на пол, обнажая дерево, которое в свою очередь вновь кормило пламя. Оно жестоко пожирало все, что попадалось на пути: дерево в конструкциях стен, запасы зерна, хранимые в бездонных подвалах, ценные дары и приношения паломников, занавеси, живописные картины на стенах и праздничную одежду иеродулов. 
Следом занялась крыша, подпертая сухими деревянными стропилами. Треснули балки перекрытий, рухнули со страшным грохотом, словно камнепад в неспокойных горах. Оставшись без балок, наклоняясь от адского жара, падали изумительной красоты колонны, будто на бегу стреноженные кони. Казалось, прошли всего мгновения, а прекрасный храм Артемиды превратился вдруг в огромный костер. Он долго еще питался остатками, что было в нем деревянного и горючего….
Наутро переполошенные ночным видением эфесцы увидели унылое зрелище:  дымящиеся руины стен храма, который только вчера радовал их сердца. Жилище богини перестало существовать.
Беззащитные ряды закопченных колонн, вернее, их остатки, в немом укоре взывали к мщению… 
                                                ***
Беспощадный пожар оставил без крова не только богиню, но и храмовых служителей. Иеродулы мрачно перешептывались на пепелище: 
«Это дурной знак для Греции и Азии - скоро грядут великие потрясения!» 

В Македонии, узнав о пожаре в Эфесе, шептались: 
«Артемида отлучилась в Пеллу, чтобы присутствовать при родах Александра, сына македонского царя Филиппа». 

Маги, поклонявшиеся в Эфесе персидскому богу Ахурамазде, бегали по городу, били себя плетками по голым спинам до крови и кричали: 
«На западе Ночь породила великое горе и бедствие, которое вскоре уничтожит Азию и переделает Мир!»

Было так или не было, но история эта произошла в ночь второй половины македонского месяца Лоя, или 21 июля 356 г. до н.э.
                                                           ***
В Эфесе недолго искали виновника пожара. Жрец Артемиды сообщил судебным дознавателям, кто вчера ругал богиню и грозился карами. И сам Герострат на другой день ходил по агоре и, как безумец, выкрикивал: 
«Люди Эфеса, я сжег храм - Герострат, сын Пелия!». 

Эфесцы хотели растерзать Герострата, бросились было исполнять, без суда над ним, но вмешались смотрители за порядком, отбили у толпы. Его решили судить, вот только кару не могли придумать, достаточную по его злодеянию. Привели в тюрьму, чтобы судить его по закону.
На суде приготовились пытать, чтобы дознаться, зачем он совершил поджог. Спросили:
- Ты признаешь, что совершил невиданное кощунство?
- Я признаюсь только в том, что отверг богиню в своем сердце.
- Но пожар случился по твоей вине?
- Нет, виновата сама богиня.

Судьи пригрозились истязать его тело страшными пытками, хотя понимали, что по закону пытать можно было только раба, а не свободного эллина. А он, трепеща перед пытками, признался:
- Я жил среди вас, но вы не видели меня равным себе. Я захотел стать бессмертным, как боги или герои. 

Ему сказали:
- Человек прославляет имя своё добрыми делами и подвигами героя, а ты опорочил имя преступным кощунством.

Он упорствовал в своей защите:
- В юности учителя говорили мне о любви к отечеству, и я любил своё отечество, защищая его на полях сражений. Я храбро бился с врагами, был ранен, но после победы вы чествовали полководцев, а обо мне никто не вспоминал. Мои раны никого не тревожили, кроме меня. Когда у меня умирали дети от голода и болезней, отечество не протянуло мне руку помощи. Отечество не любило меня, и я перестал любить отечество. Мне оставалось только молиться богам в ожидании счастливого случая. А когда этот случай представился, он обошёл меня стороной. И тогда я решил совершить то, что совершил, что заставляет вас теперь знать и помнить моё имя - Герострат. 

Судьи с терпением слушали человека, доверху наполненного обидами на весь мир. И какие бы мысли не посетили головы судей, когда он говорил в свое оправдание, его участь уже была решена им самим! Но, соблюдая закон, они продолжили допрос:
- Зачем ты прибегнул к огню? 
- Эфесцы, вспомните, о чём говорил Гераклит, наш земляк: «Огонь есть воплощение любых превращений в природе; изменение мира вызвано движением огня». Храм Артемиды сгорел для того, чтобы богатые и знатные пробудились от сытости и благополучия, за которыми они не замечают голодных и бедных.
- Но ты посмел уничтожить одно из красивейших творений человечества! Ты поступил, как варвар, враг Эллады! 
- Я уже говорил вам – вы сами виновны в этом. 

Ему кричали в лицо:
- Тебя все забудут сразу после твоей смерти, которую ты заслужил! 

А он отвечал с безумной улыбкой:
- Вы не помните имена людей, которые построили этот прекрасный храм, но имя человека, уничтожившего его, вы будете помнить. А ваши потомки будут говорить о вас, когда скажут: «Они жили в то время, когда Герострат сжег храм».

Судьи ужаснулись тому, что слышали, и они вынесли Герострату небывалый приговор:
«Преступнику, который по злому умыслу разрушил прекрасный храм Артемиды, созданный по её воле усердием людей, - в смерти отказать. И пусть Артемида решит его судьбу! А пока пусть он живет изгоем, сколько ему будет дозволено богами.
Пусть ни один эллин не подает ему ни воды, ни хлеба, ни пищи, ни вина, ни плодов, не предоставит ни крова, ни стола, ни ночлега, ни всего прочего. 
Пусть никто никогда и ни при каких обстоятельствах больше не произнесет имя его, и тогда оно не приобретет постыдную известность, канет во мраке времени.
Так решил эфесский народ». 

Пока зачитывали приговор, лицо Герострата не покидала странная улыбка. Выслушав, он сказал:
- Люди, запомните моё имя, я Герострат, который сжег храм! 

Когда его отпускали из зала суда, люди отвернулись от него. С этого дня он не знал, радоваться ему или огорчаться. 
После суда эфесцы разошлись по домам, чтобы в своих семьях рассказать о том, что видели и слышали: 
- Герострат – это безумец, который сжёг наш прекрасный храм Артемиды. Всем запрещается произносить его имя, так и передайте другим в Эфесе, и детям своим, и внукам. Пусть позором покроется имя Герострата, да никто никогда не назовёт так своих детей. Помните всегда о том, что имя этого безбожника Герострата не следует произносить вслух.

Теперь детям чуть ли не каждый день напоминали их родители о Герострате, чтобы они запомнили, что его имя надо забыть.   
А Герострат все время видел перед собой только спины, не слышал ни одного слова, обращенного к нему, и так жил, словно погребённый заживо. Потом исчез, и никто не знал, куда он делся; если он умер, никто не знал, где его могила…

О сгоревшем дотла храме Артемиды в Эфесе и о человеке, кто совершил это преступление, заговорили во всей Малой Азии, и везде просили друг друга не упоминать Герострата. Через моря новость попала в Грецию и дальше - в Египет, в Персию и на берега Понта Евксинского, и всюду люди рассказывали о преступнике Герострате, который сжег храм Артемиды. Иногда люди спрашивали друг у друга: 
- Скажи мне, как зовут этого плохого человека? 
- Герострат.
- А что он сделал такого плохого, что мы не должны упоминать его имя?
- О! Он сжег храм Артемиды в Эфесе! Но мы с тобой теперь забудем это имя! 
	 
				   ***
Современное человечество никогда не узнало бы имя Герострата, если бы не древнегреческий историк Феопомп (377-320 гг. до н.э.), который записал эту историю ради своего творчества. Через четыреста лет после пожара в Эфесе историк Страбон пишет о «неком Герострате, сжегшем храм», за ним его упоминают в своих книгах римляне Авл Гелий, Валерий Максим. Следом другие историки и писатели растревожили память людей, и они теперь никогда не забудут человека, обменявшего имя свободного эллина на бессмертную, пусть и позорную «Геростратову славу». 
         	Дальнейшая судьба храма Артемиды сложилась следующим образом. Губительный пожар нанес удар не только по религиозным чувствам эфесцев, но и по их торговым интересам. Отсутствие паломников вскоре отразилось на доходах городской казны, оттого промедление в восстановлении храма грозило разорением большей части населения Эфеса. Народное собрание постановило построить новый храм вместо сгоревшего. Вот что написал по этому поводу Страбон: 
«После того, как некий Герострат сжег храм, граждане воздвигли другой, более красивый, собрав для этого женские украшения, пожертвовав собственное имущество и продав колонны прежнего храма».

Известно, что македонский царь и полководец Александр Великий услышал легенду о храме и Герострате, и об Артемиде, присутствующей при его рождении. Поэтому он счёл нужным восстановить храм, пожертвовав на эти цели необходимые средства. Повелел это исполнить Дейнократу, придворному архитектору. Дейнократ не стал ничего нового придумывать, лишь повторил своей работой прекрасный проект Харсифрона, считая, что в нём ему нечего улучшать. Единственным новшеством послужил цоколь храмового сооружения в виде мраморной террасы с десятью ступенями. Так возродился храм Артемиды в Эфесе.  
Согласно другой легенде, жители Эфеса отказались принять дар Александра, восстановив храм за свой счёт. Не побоялись, как когда-то возразили царю Крез, сказали молодому царю: 
«Ты сын бога, потому не следует одному богу ставить храм другому».

Новый храм выстоял против несколько сильных землетрясений, но был  разрушен германскими племенами готов, вторгнувшимися на территорию Римской империи в 263 году нашей эры. Эфесцы восстановили храм вновь, но к тому времени появились новые святыни, христианские, куда теперь охотно устремлялись паломники. Осиротевшие жрецы храма Артемиды вскоре разбрелись по свету. 
Эфесскую бухту, куда прежде заходили торговые корабли, постепенно заполнил речной ил, и Эфес перестал существовать как крупный портовый центр в Малой Азии. Постепенно он превратился в скромный заурядный населенный пункт, в котором жители быстро забыли о своём знаменитом храме Артемиды и о Герострате. Сегодня развалины храма почти полностью сокрыты болотом, лишь одна печальная колонна одиноко возвышается над всем этим захолустьем. 
Итак, забвение пришло в эти печально памятные места, а «загадка Герострата» все равно осталась…

Я ЛУЧШЕ МОИХ УБИЙЦ. 
	«Агис, сын Эвдамида, был шестым царем после Агесилая, перенесшем в Азию свое оружие и бывшем в великой славе среди греков» - так начинает свое повествование об Агисе IV (262-241 гг. до н.э.) историк Плутарх.
Агису исполнилось восемнадцать лет, когда после смерти отца он занял престол Спарты. Особого желания стать царем Агис не проявлял, но потом сказал спартанцам:
- Я надеюсь через царскую власть восстановить древние скромные обычаи и прежние законы. 

Именно за эти слова и последовавшие действия он лишился жизни, причем, по решению суда…
                                                     ***

Агис с детства рос в чрезмерной роскоши, благодаря усердию двух самых близких ему женщин – матери Агесистраты и бабушки Архидамии. Они обладали огромными состояниями, считались самыми богатыми женщинами в Спарте. Поэтому ничего не жалели для любимого сына и внука. Но юноша увлекся философией киников, завел скромный образ жизни, без удовольствий и пресыщений развлечениями, и стал истязать себя лишениями и голодом. Занимался гимнастикой и атлетикой, военными науками, готовил себя к полководческой деятельности на благо отечества. На голом теле аристократ носил теперь простой солдатский плащ, употреблял простонародные кушанья, ходил в общие народные бани – словом, вёл сдержанный образ жизни, «обнажив себя от всякого великолепия и пышности». Когда же познакомился со сводом строгих законов легендарного Ликурга* (*ЛИКУРГ (VIII в. до н.э.) – легенд. царь-законодатель Спарты, которому после смерти воздавали божественные почести. Ликург построил необычную государственную систему всеобщей гражданской ответственности, при которой «цари подчинялись народу, а народ исполнял законы». Основной идеей всех законов Л. было всеобщее равенство граждан Спарты в своих правах, ликвидация богатства  и «жизнь каждого – на алтарь Отечества».), окончательно решил посвятить себя исправлению испорченных нравов спартанского общества. Если раньше он расстраивал мать и бабушку тем, что отказался от обильного застолья, праздных развлечений, дорогих одежд и украшений, то сейчас своими разговорами о всеобщем равенстве. 
	Положение в Спарте к моменту восшествия Агиса на престол действительно было тревожным, особенно демография: численность населения страны составляла всего около двадцати тысяч, из них только семьсот человек представляли собой  «чистокровные» спартанцы! Остальные – периэки, полурабы и илоты, рабы! Причем, у спартанцев имелись гражданские права, между ними были поделены государственные земли, когда как у остальных членов спартанского общества всё это отсутствовало! Порочную ситуацию можно было изменить за счет передачи гражданских прав здоровой части общества - периэков, способных защищать интересы Спарты. Молодой царь Агис взялся решить эту проблему.
Но прежде надо было ликвидировать имущественное неравенство, умерить аппетиты богатых и за их счет дать возможность бедным поднять своё благосостояние.  Большей частью, в этом был повинен полководец Лисандр, который двести лет назад вернулся из покоренных Афин с богатой военной добычей – золотом, серебром, предметами роскоши и рабами. Добычу поделили между свободными гражданами Спарты, и с тех пор спартанцы настолько привыкли к богатству, что забыли заветы Ликурга о скромности. Но огромными состояниями, имениями и деньгами обладала малая часть спартанского общества, остальная пребывала на грани разорения и нищеты. Агис понимал, что имущественное неравенство обязательно приведет к недовольству и даже перевороту, и тогда ситуация окажется неуправляемой. 
Царь решил собственным примером вести общество к переменам. Как сообщал Плутарх, «воздержанием, простотою и великодушием возвысился над негою и пышностью, вводил в общество благоустройство и равенство, обретя имя и славу для государя». Понимая, что собственных усилий недостаточно, он призвал последовать его примеру своих состоятельных друзей, знакомых и родственников. Вопреки ожиданиям Агиса, молодые люди немедленно откликнулась, «с увлечением посвятили себя доблести, ради свободы переменив весь образ жизни вместе с одеждой». 
	Оставалось привлечь на свою сторону близких родных – мать и бабушку. С этой целью он сговорился с Агесилаем, братом матери, умелым оратором. Но беда Агесилая, человека развращенного и сребролюбивого, заключалась в том, что при собственном огромном состоянии, имении и обширных плодоносящих полях, он имел способность делать долги под заклад, стараясь их потом не отдавать. Когда Агесилай узнал от племянника о грядущих переменах в Спарте, он втайне понадеялся на прощение своих огромных долгов за счёт государственных реформ. Но с его помощью Агис склонил на свою сторону Агесистрату и Архидамию, хотя поначалу они пришли в изумление, доказывая, что предпринимаемое дело невозможное и бесполезное.  Всё же их убедили, что затея царя Агиса – вещь благородная, и она обязательно увенчается успехом, что послужит для общего блага. Мать и бабушка царя согласились пожертвовать собственным богатством ради сына и внука, собственного честолюбия и возрождения отечества. 
Бескорыстная передача имущества и ценностей в фонд государства от самых богатых женщин Спарты сыграла решительную роль в деятельности царя Агиса. Многие богатые спартанцы, заразившись честолюбием, «возвысились духом, переменились в мыслях, наполнились некоторым божественным восторгом к добру». Теперь они сами возбуждали царя Агиса ускорить свои действия в отношении благочестивых перемен в обществе. 
	                                                      ***
Не все граждане Спарты разделяли оптимизм молодого царя. Среди родовитых спартанцев немало было недовольных, но они пока вслух об этом не говорили. Присматривались и решали, как им вести  себя в этой непростой ситуации. Они тоже знали о законодательных реформах Ликурга, особенно в той части, когда их предки безжалостно лишались состояний и жизней. Такие люди имели моральное право страшиться неизвестности, и поэтому противились переменам. Вскоре от сомнений они перешли к наступлению…
	Зная, что «лакедемоняне были всегда послушны женам своим и что более они вмешивались в общественные дела, нежели мужья их – в домашние», противники реформ решили тоже прибегнуть к поддержке своих женщин. Это обстоятельство сильно затруднило действия Агиса, заставляя беспокоиться и делать ошибки. Женщины из обеспеченных семей возбуждали мужей на заговор против царя. Они обратились к Леониду, сыну Клеонима, соправителю Агиса на престоле, чтобы он воспротивился предприятию царя. Леонид согласился, начал клеветать, будто Агис желает в Спарте единовластия, лишив второго соправителя престола. Будто бы, взамен поддержки черни, собирается раздать дома богатых граждан, разделить их земли между бедняками и ликвидировать все долги, государственные и частные. Леонид распространил слух, что царь Агис, привлекая на свою сторону чернь, покупает себе верных людей, телохранителей, чтобы безудержно властвовать.
	Агис тоже не терял зря времени: в 243 году до н.э. сделал Агесилая эфором, чтобы тот провел закон, согласно которому все спартанцы признавались равными по имущественному положению. Для этого надо было перераспределить государственную землю между спартанцами и периэками. Получалось всего около двадцати тысяч наделов. Агесилай действительно предложил такой закон в Герусию, но его члены геронты не приянли его.
	Тогда царь Агис  пошел на крайние меры: чтобы получить поддержку народа, он предстал на агоре с краткой речью «о всеобщем равенстве», объявил, что делает величайший вклад в основание нового царского правления. Он первый дарует обществу свое имение, которое состоит из домов, скота, обширных полей и пастбищ, а сверх того, передает в казну огромное состояние – шестьсот талантов серебром. То же делают его мать и бабушка, все  друзья царя и родственники. Изумленный народ ликовал, в надежде на своё лучшее будущее, «восхищался радостью тому, что после трехсот лет явился царь, достойный Спарты»... 
После этого народ последовал за Агисом, но большая часть богатых семей прибегла к защите второго спартанского царя – Леонида, который прекрасно понимал, что даже если он последует примеру Агиса и передаст государству своё личное состояние, почётные лавры реформатора и спасителя Отечества достанутся не ему, а царю Агису. По этой причине он пошёл против Агиса. Он выступил в Герусии, где убедил геронтов защищать благополучие богатых. В результате большинство законов, предложенных Агисом, были отвергнуты. 
	Но Леонид забыл о том, что эфоры могут судить царей за их преступления. Агесилай воспользовался своей должностью и начал преследование строптивого царя Леонида. Нашел удобный повод, чтобы привлечь его к суду, ссылаясь на древний закон, запрещавший царям жениться на иноземках. Леонид действительно был женат на дочери из малоазийской династии Селевкидов, имел двух детей. Тогда, выходило, что он незаконно занимал престол! Чтобы ещё более усилить интригу, Агесилай уговорил Клеомброта, зятя Леонида, согласиться занять его место после низложения. В Герусии от Агесилая потребовали сообщить о соответствующих божественных знамениях, на что Агесилай заявил, что видел знамение во сне, и оно было не в пользу царя Леонида. 
Судьба Леонида была решена в одночасье, его низложили и хотели предать смерти. Но он успел укрыться в храме Афины Меднодомной, покровительствующей любому преступнику. Его неоднократно вызывали в Герусию для объяснений, а он не являлся из боязни встретиться по дороге с убийцей, нанятым Агесилаем. На место царя Леонида посадили его зятя Клеомброта. 
                                                    ***
У Агесилая закончился срок действия полномочий эфора, он оставил должность. В новый состав эфоров попало большинство противников Агиса. На первом же заседании они позволили Леониду оставить своё убежище в храме Афины и удалиться добровольное изгнание, в Тегей. Узнав об этом, Агесилай вдогонку послал своих убийц, но царь Агис, проявил добросердечие, помешал его замыслам: отправил своих воинов, которые нашли по дороге Леонида и сопроводили до Тегея, охранив от убийц. 
Агесилай, осознавая тяжелое для себя положение при новых эфорах, прибегнул к коварству. Он убедил Агиса выступить перед народом на площади, обвинив эфоров в предательстве интересам Спарты. А сам призвал молодых спартанцев, верных Агису, вооружиться и стать на защиту царя. Народ недолго заставил себя уговаривать, восстал против одних эфоров и назначил новых, в числе которых оказался Агесилай. Это было похоже на государственный переворот: приверженцы Агиса освободили узников из тюрьмы, которых успели посадить прежние эфоры. Противники Агиса устрашились, им показалось, что скоро их ожидает плохие времена. Но царь отказался от репрессий по отношению к своим врагам, никого не обидел даже словом. 
	А его дядя Агесилай, упиваясь собственной властью, убедил племянника совершить ещё один необдуманный шаг – «стряхивание долгового бремени», как сделал в Афинах когда-то законодатель Солон. Агесилаю было выгодным отпущение общих долгов, поскольку сам много задолжал, но заявил, что «так будет лучше всей Спарте». По приказу царя Агиса все расписки должников, их обязательства по договорам возврата займов денег снесли на агору, сложили огромную кучу и сожгли. Агесилай при виде ярко горевшего костра радостно потирал руки и говорил: 
- Никогда я не видал столь блистательнейшего света, чистейшего пламени, какой вижу ныне!
 	
Состоятельные граждане и ростовщики, занимавшие спартанцам деньги под проценты, пришли в уныние. Многие, если не разорились, то обеднели за один день! 
Тем временем союзные ахейские племена запросили помощь Спарты в войне  с этолийцами. Царь Агис, став полководцем, отправился с войском, оставив Агесилая и Клеомброта «на хозяйстве». В его отсутствие народ стал настоятельно требовать на переделе земли, но сам Агесилай, будучи владельцем обширных угодий, откладывал и откладывал исполнение, чем вызвал большое недовольство. 
Противники реформ уговорили Леонида возвратиться из Тегея, предоставив ему освободившийся от Агиса царский престол. Состоялся новый переворот. Агесилай сбежал, а царя Агиса ожидал суд эфоров. Поэтому, когда он вернулся в Спарту, ему пришлось укрыться от судебного преследования в храме Афины, где он собирался отсидеться до изменения ситуации в  свою пользу. Царь Клеомброт тоже  укрылся в храме Посейдона с мольбой о защите, после чего сбежал из Спарты.
Царь Леонид поменял эфоров, избрал на их место других, своих сторонников, которые надумали предать смерти Агиса. Но Агис отсиживался внутри храма, и чтобы вынудить его выйти оттуда, Леонид обещал ему совместное царствование. Леонид говорил, что во всём виноват Агесилай, а царя Агиса, как молодого и честолюбивого, граждане прощают. Агис не верил ему, продолжал укрываться у алтаря, и тогда Леонид решил «выкрасть его у Афины».
	Он узнал, что Агис, нуждаясь в чистоте тела, покидает укрытие и под охраной близких друзей, Амфарета и Дамохорета, ночью приходит в свой дом, искупаться и набраться сил. Также скрытно Агис возвращался назад. Амфарет, оказывается, с некоторых пор пользовался драгоценными чашами царя и его одеждами, с его разрешения, но теперь желал оставить всё это добро у себя. Поэтому сговорился с Леонидом о предательстве друга, сообщил, когда вновь поведет Агиса в баню. Он же склонил и Дамохорета к предательству.
Подошла ночь, когда Агис вышел из храма, чтобы  незаметно пробраться к себе в дом. Амфарет и Дамохорет ожидали его, но сразу схватили за руки и не отпускали. Амфарет сказал Агису: 
- Агис! Мы поведем тебя к эфорам – ты должен дать им отчет о своем управлении! Ничего не бойся, мы тебя обережём!

Агис возмутился, повернул назад в храм, а Дамохорет накинул веревку ему на шею, силой потащил за собой. В таком виде друзья-предатели препроводили его в тюрьму. Узнав, где находится Агис, сюда спешно прибыли царь Леонид с эфорами и геронтами: они очень боялись вмешательства сторонников царя и, особенно, матери Агесистраты и бабушки Архидамии. Геронты немедленно приступили к делу – начали судебный процесс об измене царя Агиса. На суде не было свидетелей защиты,  никто не записывал речи участников «процесса», на нём не присутствовал «наблюдающий за судом», а именно, старейшина, ответственный за исполнением законов, способный оценивать судебные решения. Право голоса имелось только у обвинителей:
- Агис, ты отбирал имущество у граждан Спарты, чтобы незаконно распоряжаться им! Тебе нет оправдания за твои злодеяния!

Агис, услышав притворные речи, усмехнулся:
- Вы не судьи мне! И мне не в чем оправдываться перед вами, тем более в том, что я присвоил чужое имущество! 
- Агис, не упорствуй, признайся, что тебя принудил на преступления твой дядя Агесилай. Признайся, и мы тебя отпустим с миром! 
- Никто не принуждал меня. Я – царь! Я делал то, что должен был делать для могущества Спарты. 
- Но ты возбуждал чернь, чтобы она поддержала тебя в твоем стремлении захватить единоличную власть, стать тираном Спарты!
- Я желал народу достойной жизни, хотел привести образ правления царей в соответствие со справедливыми законами Ликурга, о которых вы давно забыли. 
- Так ты упорствуешь, не раскаиваешься в своих поступках?
- Я не раскаиваюсь в своих добрых намерениях, хотя вижу себя в ваших неправосудных руках.

Эфоры, геронты и Леонид, считая, что их допроса царя Агиса достаточно для судебного процесса, приговорили его к смертной казни. Они велели служителям вести его в Дехаду – специальное отделение темницы, где палачи вешали осужденных. Но тюремные служители, не посмели прикоснуться к Агису, проявляя больше уважения к нему, нежели страха. Тогда Леонид приказал своей охране отвести Агиса к месту исполнения казни.
Тем временем граждане прослышали о суде, что творили эфоры с Леонидом в тюрьме. Начали сбегаться сюда. У дверей Дехады появились близкие Агиса, с ними мать его и бабушка, все кричали в голос, чтобы царя Спарты, избранного народом, судил народ. Если он виновен, пусть имеет возможность отвечать перед ним. Это обстоятельство побудило Леонида принять срочные меры к казни. Они понимали, что ночью Агиса могли похитить. 
Агиса подвели к виселице. Один исполнитель казни не выдержал, отвернулся в растерянности, а царь сказал ему: 
- Ты, я вижу, хороший, честный человек. Перестань печалиться. Я тебе скажу, что,  погибая столь несправедливо и беззаконно, я лучше моих убийц.  

Сказал эти слова и не препятствовал наложению веревки на шею.
	
Амфарет вышел наружу, к людям, когда с Агисом было кончено. Мать Агиса, Агесистрата, не зная о смерти сына, упала перед ним на колени. Она умоляла припомнить былую дружбу с ним Агиса, пощадить сына, не допустить смерти. Амфарет успокоил плачущую женщину, ответил невозмутимо, что обещает не допустить произвола. Сказал, что она может пройти, повидать сына. Пусть убедится, что он живой. Она попросила, чтобы с ней вместе зашла её мать Архидамия. Амфарет согласно кивнул, но сказал: «По очереди». Сначала вовнутрь пропустили бабушку, которая сразу, увидев мёртвого внука на полу, пыталась вскричать. Ей не дали этого сделать, закрыли рот и потащили к виселице. Через мгновение она была в петле.
Следом завели Агесистрату, не подозревающую ничего страшного. Она увидела мертвого сына, затем висевшую мать; всё поняла. Агесистрата не кричала, не причитала, выказывая свое огромное горе, и не умоляла служителей о милосердии. Лишь молча сняла мать, затем легла на тело сына, тихо сказала: 
- Твоя терпимость к злобе недругов, сын мой, твоя смиренность к подлости друзей, твое человеколюбие к народу погубили тебя и всех нас, твоих родных и близких.  

Амфарет стоял за дверью, когда услышал ее голос, ворвался вовнутрь с возгласом: - Это ты виновата в смерти своего сына! Ты одобряла его глупые поступки! Так теперь получай одно с ним наказание!
 - Я согласна, - скорбно произнесла мать, - если это послужит пользе Спарты.

Служители вынесли наружу три тела. Увидев страшную картину, потрясенные спартанцы умолкли, ужас сковал сердца. Они скоро разбрелись в молчании.
Но в Спарте никогда не любили тиранов – страх сменила глубокая печаль и сожаление по незаконно убитому царю Агису. Каждому спартанцу известно, что цари Спарты доблестью своей всегда выручали народ и государство. Даже рука неприятеля в сражениях не поднималась просто так убить спартанского царя - настолько велико было уважение к древним обычаям. А тут – свои же спартанцы совершили такое зло!
Не прошло и года после противоправного убийства царя Агиса, как народ потребовал суда над всеми, кто жестоко расправился с ним. Царь Леонид, эфоры, геронты, Амфарет с Дамохаретом и палачи, вязавшие узлы на убийственных веревках – все обвинялись в превышении своих полномочий, а значит, преступлении против народа Спарты. Они понесли заслуженное наказание – смерть на виселице.

НЕ СУДИТЕ КРАСОТУ! 
Греческую гетеру Фрину из Феспия называли не иначе как «божественная», отмечая красоту её лица и тела, неувядаемого с годами. Она жила в III веке до н.э. и надолго оставила о себе восторженные воспоминания поклонников. При виде ее мужчины впадали в любовное безумие: говорили, что «боги расступились перед Фриной, а наземная жизнь была отброшена ради чувственной любви»… За обладание ею любовники предлагали большие деньги, и говорили, что «даже в зрелом возрасте она дорого продавала осадок своего вина». 
Умная от природы властительница мужских сердец, «сладострастная в неге и безудержном веселье», Фрина удивительно тонко воспринимала проявления всего прекрасного в жизни. Ей была  близка лирическая поэзия, она музицировала на многих инструментах, посещала театральные представления. В Афинах Фрина дружила со многими известными художниками и скульпторами, не отказывалась позировать и делала это  с достоинством богини. Со скульптором Праксителем Фрину связывала тёплая давняя дружба. Кто видел обнаженную «Афродиту Книдскую» его работы, пусть знает - это Фрина в зрелом возрасте, как представил себе богиню любви великий мастер. Никомед, царь Вифинии, предложил жителям Книда, обладателям скульптуры «Афродиты», отдать ему её в погашение огромного долга перед ним. Но получил отказ. 
Неотразимая красота Фрины способствовала всплеску мастерства не только Праксителя. Она стала причиной большой известности Апеллеса, будущего придворного художника Александра Великого: под впечатлением обнаженной Фрины он написал «Афродиту Анадиомену» («Выходящую из моря»). Люди приходили к его мастерской, толпились у входа ради того, чтобы увидеть настоящее чудо. Деловая жизнь в городе по той причине надолго замерла, а от желающих купить картину или заказать новую не было отбоя. 
Фрина имела горячий независимый характер, из-за чего не раз попадала в неприятности. Ей завидовали даже близкие подруги, а жены влюбленных в неё мужчин имели все основания люто ненавидеть. Практичная гетера умела «красиво жить»: она изощренно обирала богатых возлюбленных, особенно пожилых сластолюбцев, и в этом искусстве ей не было равных! Добродетельные женщины не могли спокойно наблюдать, как Фрина изящно истощает кошельки их мужей, поэтому сговорились уничтожить распутницу. 
С этой целью они подкупили некоего Эвфия, человека зловредного и большого охотника до неправедных денег. Эвфия все знали в роли гнусного и продажного доносчика. Раньше он неоднократно пытался добиться благосклонности Фрины, получая отказ, а теперь получил возможность отомстить, и хорошо заработать при этом. 
Последовал донос в суд, будто Фрина святотатствовала на Элевсинских мистериях – преступление, за которым следовало решение предать смерти от яда. Эвфий доносил, будто «распутница Фрина присвоила себе привилегии богини Афродиты, развращая весьма уважаемых граждан и отвлекая их от добросовестного исполнения государственной службы». Приводил другие примеры ужасных нарушений общественной морали. 
На самом деле, несмотря на свою принадлежность к особой части афинского общества, называемой «женщины для утех», Фрина от природы была необычайно стыдлива. Опытная гетера знала немало приёмов привлечения внимания мужчин, возбуждая у них любовные чувства, не обнажаясь, искусно драпируя привлекательные изгибы своей изумительной фигуры. Своё тело она раскрывала днём, если позировала художникам и скульпторам, а ночью - без света, перед своим избранником, посвящая себя служению великому искусству Любви. По этой причине Фрина не посещала общественные бани, привлекательные для женщин её ремесла. Так что по этим причинам обвинения в распущенности были крайне неестественными. 
Но в Элевсинские празднества, совершаемые в честь Деметры, она действительно преображалась. В Элевсины, близ Афин, в эти дни стекались массы религиозно настроенных участников, с песнопениями и экзальтированными танцами, шествовали торжественные процессии жрецов. Ночь озарялась ярким светом многочисленных факелов, нежно звучали флейты. Днем устраивались представления с участием актеров, показывались сцены из жизни богов. И, наконец, как закономерное продолжение праздничного сценария, в портале храма Деметры появлялась Фрина. Зрители давно знали её и с нетерпением ожидали, когда она сойдет к ним, будто богиня с Олимпа. 
Фрина стояла с гордо поднятой головой, ощущая на себе тысячи восторженных взглядов. Грациозным движением плеча сбрасывала легкую полупрозрачную тунику, оставляя полностью обнаженное тело для восторженных взглядов. Маленькими шажками ступала по теплым мраморным ступеням к морю - это было живое воплощение богини. Фрина доходила до края воды, потом, не задерживаясь, медленно шла дальше, погружаясь в изумрудную зелень. В такой момент она выглядела настоящей розовоперстой Афродитой: гладкие плечи покрывались пеной, намокшая копна светлых волос металась на волнующейся поверхности моря. Затем «богиня» в сверкающих каплях, словно в россыпи драгоценнейших жемчужин, возвращалась «из пены морской» к людям. Это вызывало религиозный трепет у тысяч восторженных зрителей. 
Подобное явление «божественной Фрины» воспринималось присутствующими всегда, если не чудом, то великим праздником. Но жрецы здешнего храма не возражали против подобного живописного представления, так как визиты известной гетеры на праздник приносили весомую прибавку к пожертвованиям в храмовую казну. И сама Фрина тоже была довольна: ее женское тщеславие утешалось торжествующей мыслью, что имя гетеры, отвергаемой всеми за пределами этого праздника, сейчас у всех на устах.
                                                             ***	
Заседание суда вёл оратор Аристогион, известный нетерпимостью к нарушителям общественной морали. Судьи выслушали представителей стороны обвинения, свидетелей – впечатление складывалось не в пользу Фрины. Присутствующие уже ощущали неотвратимое наказание обвиняемой. 
Поскольку женщины на суде не имели право голоса, защитником Фрины выступал оратор Гиперид, давний её возлюбленный. Правда, он неохотно взялся за это «не очень благозвучное» дело. Ему неловко было выступать на стороне служительницы продажной любви. Но Фрина приходила к нему домой, рыдала, умоляла спасти от лжи и ненависти недругов, и Гиперид согласился, как профессионал. К тому же, доносчика Эвфия он знал как негодяя, считая своим гражданским долгом наказать его за донос. 
Гиперид начал речь с того, что знает обвиняемую с хорошей стороны, а значит, Фрина не представляет опасность для граждан Афин. Он привёл немало достойных примеров из жизни гетеры, сообщил суду, сколько личных средств она тратит на благотворительные цели и щедрые дары в храмы. Рассказывал ещё о многих поступках её добропорядочности. Увы, его, казалось, убедительные доводы не смягчили суровые судейские сердца. Это было видно по их озабоченным лицам.
Следующим ходом Гиперид обратил свой ораторский гнев на одиозную личность Эвфия, доказывая его явную материальную заинтересованность в деле. Но и это не помогло. Почувствовав, что проигрывает процесс, Гиперид приуныл. 
	После короткого совещания судей Аристогион в гнетущей тишине собрался уже объявить приговор. Гиперид, с ужасом понимая, что сейчас печально разрешится судьба его подзащитной, повернулся к Фрине и ... сорвал с неё хитон, умело драпирующий женское тело от нескромных глаз. От неожиданности судьи растерялись, не зная, как быть; зрители от восторга аплодировали:
Фрина, открывшись естественной обнаженностью, стыдливо прикрывалась белоснежными руками, пока Гиперид, перекрывая поднявшийся шум, произнёс: 
- Уважаемые судьи и афиняне! Посмотрите на эту женщину! Разве можно без наслаждения любоваться красотой её совершенного тела? Скажите, это тело может принадлежать преступнице? Это восхитительное тело принадлежит земному человеку, красивой женщине по имени Фрина. И хотя эта женщина не богиня, она достойна не только нашего восхищения, но и божественного почитания её красоты! Разве вы, судьи, станете возражать, что красота священна? Разве боги наказывают Афродиту за её красоту? Так почему вы должны наказывать красоту нашей божественной Фрины? 

Гиперид умолк, в волнении утирая лоб. Теперь было слово судьям…
	Фрину оправдали! Доносчик Эвфий был посрамлён: ему отказали в жалобе и наказали огромным штрафом – «за ложные обвинения против гражданки Фрины». Хотя после вынесения оправдательного решения судьи спохватились, признали, что «поддались чувственным эмоциям и поспешили с выводами»... Потом вынесли новое решение, по которому впредь защите «запрещалось применять наглядные методы воздействия на душевное состояние судей с целью их разжалобить»... 
Гиперид, как судебный оратор, стал ещё более знаменит. К тому же получил признательность Фрины на всю оставшуюся жизнь. 
	                                                      ***
Фрина благополучно дожила до старости, долго ещё продолжая нравиться поклонникам. Известно только, что она собственноручно готовила для себя растительные бальзамы, не допускающие преждевременных морщин, «оставаясь хороша собой и свежа»... После её смерти огорчённые почитатели заказали Праксителю её статую в натуральную величину, покрытую золотом. Философ Кратет назвал этот заказ «монументом бесстыдства Греции», зато посетители храма Артемиды в Эфесе могли с восхищением и любопытством лицезреть земную «богиню любви». Она была выставлена между статуями двух царей, спартанского – Аргинама и македонского – Филиппа II, отца Александра Великого. 
Что это был за намек, историки до сих пор разбираются!

                                                  Конец книги
БИБЛИОГРАФИЯ 
Бенетсон Г. Правители эпохи эллинизма. –– М., 1982.
Боннар Андре. Греческая цивилизация. –– М., 1992.
Гиро Поль. Быт и нравы древних греков. –– Смоленск, 2002.
Гиро Поль. Частная и общественная жизнь греков. –– С-Пб., 1995.
Гусейнов А.А. Краткая история этики. –– М., 1987.
Дройзен И.Г. История эллинизма. –– М., 1980.
Дюрант В. Жизнь Греции. –– М., 1997.
Зелинский Ф.Ф. История античной культуры, тт. 1-2. –– С-Пб., 1995. 
Ильяхов А.Г. Античные корни русского языка. Этимологический словарь. –– Ростов-н/Д., 2006.
Ирмшер Йоханнес. Словарь античности. –– М., 1989.
Историки античности, тт.1-2. – М., 1989.
История культуры Древней Греции и Рима. –– М., 1990.
Кечекьян С.Ф. Всеобщая история государства и права. Древний Мир. –– 
М., 1944.
Ковалев С.И. История античного общества, тт. 1-2. –– Л., 1937.
Курциус Эрнст. История Древней Греции, тт. 1-5. – Минск.
Лосев А.Ф. Античная мифология. Энциклопедия олимпийских богов. М., 2005.
Разин Е.А. История военного искусства,т.1. –– М., 1956.
Ярхо В.Н. Античная культура: Литература, театр, искусство, философия, наука. Словарь-справочник. –– М., 1995.

 				Ильяхов Анатолий Гаврилович. 

www. Ilyahov.ru